Белладонна и аконит

      Гретель смотрела на старуху, она внушала ей лишь отвращение. Она с детства усвоила, что взрослым доверять нельзя, и уж точно не доверяла этой лесной ведьме, которая приютила их с Гензелем.       Гретель была уверена, что старуха – ведьма. Не просто ведьма, а ведьма, замыслившая недоброе.       – Ешьте, – приторно-слащавым голоском приговаривала она, улыбаясь беззубой улыбкой и подкладывая еды в тарелку Гензеля всякий раз, как мальчик отворачивался. – Наедайте жирок, – хихикая, добавляла она.       Этого было достаточно, чтобы Гретель замутило, она была готова на все, лишь бы обезопасить себя и брата.       Гензель почти все время проводил в комнатушке, которую ему выделила старуха. Он читал книги, играл с разбросанными по всему дому игрушками (остались со времен детства её племянников) и витал в облаках.       Он все еще верил в доброту незнакомых людей, считал, что взрослым можно доверять, несмотря на то, что родной отец выгнал их из дома, оставив умирать с голода в каком-то захолустье.       Гретель не понимала брата. Он был слишком слаб и слишком доверчив. Она понимала, что ответственность за них лежала на ней, и принялась исследовать хижину старухи. Она нашла много сокровищ. У старухи были и золото, и драгоценности.       Тогда-то стоя в комнате старухи (она собирала яйца, Гензель ходил за ней по пятам) и любуясь сапфировым ожерельем (боже, как оно великолепно было на шее Гретель) ей и пришла в голову эта мысль. Вскоре Гретель могла думать лишь о сапфировом ожерелье, золоте, драгоценностях, которые будут принадлежать ей, если старуха умрет.       И Гретель принялась выжидать своего часа. Она помогала старухе по хозяйству, улыбалась и смеялась.       Притворяясь, что любит её так же, как и брат.       Притворяясь, что её не мутит от слащавого голоска старухи, от морщинистых рук, на ощупь напоминавших мягкую потертую кожу (совсем как на кошмарном ремне отца Гретель).       Притворяясь самой обаятельной и привлекательной, милым ребенком, стремящимся помочь.       Притворяясь, что каждую ночь Гретель не замышляет убить старуху, когда хижина заперта и все спят в своих постелях.       О, она была мастерицей притворства. Умела улыбаться. Говорить добрые слова. Протягивать руку помощи вовремя.       Никогда в жизни она не была так отзывчива, как когда приступила к осуществлению своего плана.       Она точно знала, как отвлечь Гензеля («Собери ягод для пирога», - сладким голоском пропела она). Позже ей предстояло вывести их из леса и найти им новый дом, имея при себе золото и драгоценности старухи.       Когда старуха попросила Гретель растопить печь, чтобы испечь хлеб к обеду, девочка поняла, что пора действовать. Она подбросила в огонь еще немного дров. Огонь должен был гореть сильнее, чем обычно, чтобы её план сработал.       – Печь готова? – спросила старуха.       Изобразив невинную девочку, которая давно уже умерла в её душе, Гретель прикусила нижнюю губу и взглянула на старуху глазами лани:       – Даже не знаю, посмотри?       Старуха снисходительно улыбнулась, но пробормотала себе под нос что-то о глупых детях, которые ничего не учатся, и открыла печь. Едва она повернулась спиной к Гретель, девочка толкнула старуху в печь (она была огромной, старуха любила печь для семьи, пусть те давно её и не навещали), кое-где сломав её хрупкие кости.       Старуха попыталась вырваться, но Гретель была сильнее. Она обожгла руку, и вернула на место тяжелую заслонку, чтобы не было слышно воплей старухи, и приставила к печи стул и метлу.       Убедившись, что старуха не сможет выбраться, Гретель, не обращая внимания на её крики, занялась рукой, и зашипела, когда облила ожог ледяной водой. Могло быть и хуже, подумала девочка, залечивая руку.       Побродив по хижине, она сложила все ценное в сумку Гензеля. А что не поместилось, рассовала по карманам платья и в плюшевого мишку, вынув из него пух.       Собрав все, что можно, Гретель заварила чай из каких-то трав, найденных в шкафу у старухи. Ей пришлось воспользоваться табуреткой, чтобы дотянуться до полки, где старуха хранила травяные сбор и чаи. Предупреждения, чтобы Гензель и Гретель не прикасались ни к чему на этой полке, сгорели вместе со старухой.       Вскоре брат набрал ягод и вернулся, Гензель заварила чай. Поняв, что старуха больше не кричит, девочка стала что-то напевать под нос. Огонь весело потрескивал, приятно согревая хижину.       Когда Гензель вернулся с ведерком, до краев наполненным маленькими, круглыми ягодами почти чернильного цвета, Гретель протянула ему чай. Она выслушала рассказ брата (возвратившись в хижину, он увидел черного ворона, сидевшего на белом заборчике), пока они пили чай и ели горькие ягоды. Впервые за долгое время Гретель почувствовала себя в безопасности, и её это обрадовало.       – Не переживай, Гензель, – сказала она, когда он спросил о старухе. Огонь из печи осветил её лицо жутким оранжевым сиянием, отчего на мгновение её улыбка стала зловещей. Гензель испугался, но тут же напомнил себе, что Гретель его сестра, и не сделает ему ничего дурного.       – Ей хорошо там, где она сейчас, – добавила Гретель, когда Гензель хотел сказать что-то еще. – Ешь ягоды и пей чай, - сказала она. – Нам предстоит долгое путешествие.       Гензель нахмурился, но съел горсть ягод, содрогнувшись от их горечи и запив неприятный привкус сладким чаем.       – Куда мы отправимся?       – Подальше отсюда, – ответила Гретель, съев несколько ягод и поморщившись. Наверное, Гензель собрал не спелую чернику.       – Но мне здесь нравится, – насупился Гензель.       – Мы не можем остаться здесь, – Гретель взъерошила брату волосы. – Нужно уйти, подыщем себе дом.       – Но…       – Никаких «но», – отрезала Гретель. – Доедай ягоды и допивай чай.       Гензель вздохнул, но послушался сестру, хотя и морщился всякий раз от горького вкуса ягод.       Но ни Гензель, ни Гретель не знали, что ворон, каркнувший, когда мальчик прошел мимо, был предвестников ужасных бед. Они не знали, что ягоды и чай из аконита их усыпят. Огонь в печи горел все ярче, садилось солнце, луна собирала звезды на ночном небе. А Гензель и Гретель заснули, где сидели, и не суждено им было проснуться вновь.