Up all night

— Это что? — Лицо… — Ух ты. Мое? — Феликс морщит нос, пытаясь получше рассмотреть рисунок. — О, черт. Прямо перед Чаном должно быть его отражение, широко улыбающееся, но его там нет. Чан ведет по верхнему ряду зубов пальцем, прижимает его к клыку и, как только кровь выступает, чертит линию за линией. Но получается еще кривее, когда они с Феликсом начинают хихикать. Остановиться не получается. Кровь почему-то подтекает, образуя то ли выбивающиеся из прически волосы, то ли шрамы от когтей. Чан на свои случайно засматривается, когда пытается рукавом исправить это безобразие. Все не так плохо, на самом деле, ими сложно кого-то поцарапать, кулаки и клыки все еще надежнее. Даже спустя не один век. А вот портрет, и без того неумелый, портится окончательно. Лежа на полу с закинутыми на стену ногами, Феликс перебирает бусы. То раскладывает их у себя на груди, то смотрит сквозь них на Чана. Кажется, он приловчился бегать в графскую спальню за безделушками и не скрипеть деревянными полами. Вокруг него уже множество брошей, платков, баночек и флаконов с нежным цветочным ароматом. Поверх всего этого разбросаны смятые листы, исписанные вдоль и поперек. Лунный свет проникает в окно, шторы у незакрытого окна слегка шуршат от ветра. Пожилая графская чета спит прямо за дверью, в своей уютной спальне, укутанная в пуховые одеяла. Вряд ли они услышат, но Чан все равно старается ничем не греметь. — Черт, — шипит он и переводит взгляд с окровавленного рукава рубашки на смазанный рисунок. — Слишком много. Это придется убрать. — Ты про рубашку? — Феликс тут же оказывается на коленях рядом с ним, скрестив пальцы. — Пусть это будет рубашка, пожалуйста… Это небольшая разведка и все: о том, что люди поселились в поместье, Чан узнает только спустя тридцать пять лет. Вот кто, оказывается, прочесывал леса раз в месяц, мешая охотиться на одиноких торговцев и разбойников. Но их с Феликсом не нашли, и, видимо, поверили, что вампиры в этих краях истреблены окончательно и безвозвратно. Что ж, это довольно выгодно. Крышка шкатулки с жемчужными бусами открывается медленно, иначе скрипит. Кажется, она принадлежит хозяевам уже два-три поколения. Феликсу на самом деле столько же лет. И ему очень идет жемчуг. Он пальцами расчесывает волосы и прикладывает к ним найденные в доме безделушки. Хочется прикоснуться, и Чан обязательно предложил бы заплести длинные светлые пряди. Но Феликс так ловко прихватывает челку заколкой с синими камнями, что трогать и мешать не хочется. В том же комоде они нашли бумагу, и Чан слоняется по залу, кусая кончик пера: захотелось что-то написать, но вдохновение не идет. Поверх любовных писем графини ложится еще больше слов любви, но они нескладные и на стихи не похожи. Плечи укутывает теплое одеяло темноты, и кажется, что новый шедевр вот-вот родится. Не хватает только раскатов грома, доносящихся издалека, чтобы вместе с ними и в голове что-то вспыхивало, наводило на мысли. Например, какие волосы Феликса мягкие. Легко поддаются и скользят под пальцами. К ним подойдет, например, еще вон та брошь, что валяется под ножкой стула, но корпус, похоже, серебряный. Если бы можно было, не прикасаясь, достать драгоценный камень… Чан слегка качает головой, выхватив в темноте взгляд цвета шоколада с корицей. — Хватит улыбаться. Я не могу перестать путать предложения, когда ты так на меня смотришь. Феликс поворачивает голову, показывая новую прическу. — Как тебе? Я старался. — Тебе очень идет, ты же знаешь, — проходя мимо, Чан ненадолго прижимается к нему со спины. — Нет предела совершенству, — нос Феликса мило морщится. — В наших лесах ты самый горячий, я хочу соответствовать. — Ты всегда очень красивый, Ликси, но порой слишком много об этом думаешь. — Было бы с чем сравнивать… Они не приближались к людям уже почти столетие. Особняк выглядит мрачным и загадочным только со стороны. Стоит на окраине, между деревней и лесом, на фоне скромных крестьянских жилищ сразу бросается в глаза. Вблизи в нем ничего особенного: огромные темные окна, высокие дымовые трубы, статуи у крыльца, причем у одной из них давно нет головы и половины левой руки. По стенам ползет плющ, а камень в некоторых местах может отколоться. Дыру в крыше так и не залатали. Если бы Чан был домом, то примерно таким. Возможно, их разница в возрасте даже не так велика. В последнее время этот особняк как будто ожил, заставляя легкое беспокойство шевелиться в груди. Чан кутается в плащ, стоя под окнами и осматриваясь. Сад ему нравится больше всего остального: клумбы с розами еще не отцвели, ветер слабый и как бы проходит насквозь, не оставляя ничего. Даже если бы он мог чувствовать, ему не было бы холодно. Чан мог бы проводить здесь вечера в поисках вдохновения для стихов. Только он забывает, что просто не может долго быть один. Сквозь тишину слух щекочет жужжание, как будто какому-то насекомому не спится. Конечно, тишина, укрывающая розовые и желтые цветы, не должна быть мертвой, на это есть сам Чан, но он прислушивается. Ему мерещится такой же, как он сам, комар с бессонницей, напевающий смутно знакомую мелодию. Его шаги очень легкие. Есть в них что-то охотничье, будто в саду притаился хищник. Чан знает, что попался в его ловушку. Давно и крепко. Его «Чанни» шепотом, оседающее под ухом холодным воздухом, но такое теплое, что в этом месте как будто начинает бежать настоящая кровь. Легкое касание холодных губ. И вот они вдвоем в этом доме, и отчего-то хочется смеяться, как маленьким детям. Им приходится то и дело шикать друг на друга, чтобы их не было слышно на все поместье, но, похоже, графу и так весь слух отбило в годах, проведенных за истреблением вампиров. — Ты мог бы просто перекусить и подождать меня в саду. Я бы не позволил никому тебя увидеть. Феликс только льнет ближе. — Я хочу здесь, с тобой. — Ты не должен, — Чан старается протестовать со всей строгостью, на которую способен, но получается только еще один поцелуй. — Люди, конечно, нам не ровня, но могут быть опасны. — Тебе будет одиноко. Чан хочет написать о тех вещах, которые уже не помнит, но эти воспоминания просятся наружу при одном взгляде на Феликса. Внутри слуги навели кое-какой порядок. Чан представлял что угодно: паутину, свисающую с потолка, выцветшие шторы и засохшие цветы в вазах. Это все, кажется, приписывают вампирам? Только гробов не хватает. А эти люди вампиров ненавидят настолько, что не хотят быть на них похожими. Даже топят печи круглый год. И, к слову, картины в комнатах очень даже красивые. Если никто не выкупит дом после смерти его обитателей, в нем будет приятно задержаться еще на несколько десятков лет. Феликс осматривается с искренним, почти детским восторгом, то подхватывает плохо спрятанные вещи, которые раньше не видел, то лезет обниматься. У него крем и вино на губах: кухню они разворотили почти сразу, как вошли. Там плотные шторы и люди только в определенное время дня. Очевидно, готовится какой-то праздник, потому что для обычных запасов на зиму там слишком много. — О, попробуй, — Феликс заботливо подносит что-то к лицу Чана. — Это мясо? Вкусное? Клыки не просто отвыкли — Чан даже не может вспомнить, когда последний раз именно ел, а не пил нечто темно-красное. Он неловко жует, но его взгляд моментально смягчается, стоит встретиться с феликсовым — любопытным олененком. — Ну, ну? Как тебе? — Определенно вкуснее, чем я помню. Может, дело в твоих руках? Взгляд Феликса излучает радость, и вот он уже готов бегать за Чаном с миской сырых овощей, потому что «эти морковки похожи на пальцы, посмотри, может, и на вкус так же?» Не то, чтобы Чан знает, какие на вкус человеческие пальцы. Вот пальцы Феликса, когда они остаются наедине в своем крошечном убежище посреди леса, где некому подслушивать громкие, звонкие стоны… Чан быстро сглатывает, пока мысли не ушли совсем в другое русло. Феликс еще долго роется в мешках со специями, и теперь от него пахнет чем-то новым, сладко-терпким, но это ничуть не мешает различать хорошо знакомые нотки аромата его крови. Кажется, он пробует что-то еще и случайно поднимает небольшое облако ароматного порошка. И, конечно, он не оставляет Чана надолго — приносит вино. Две бутылки, потому что он заботливый и добрый. — Я думал, у них тут что-то подороже. Даже не уверен, откуда это взялось. Крепкие и длинные клыки нужны не только для того, чтобы прокусывать кожу — ими удобно откупоривать бутылки, это настоящее открытие. Но запах слишком резко щекочет ноздри, то ли неприятно, то ли непривычно. Чан не знает, что это, но голова клонится набок, и ее хочется подпереть кулаком, распластавшись на чем-нибудь удобном. Неважно, на чем — и к гробу привыкнуть можно, хотя это, наверное, один из самых неудобных слухов, которые распускают люди. В буквальном смысле — там же тесно. Пробка падает, ударяется о столешницу. Феликс касается горлышка бутылки языком, прежде чем, запрокинув голову, прижаться к нему губами. И тут же кривится, потому что алкоголь обжигает горло. Его хочется выплюнуть, едва сделав глоток. Чан только фыркает и вторую бутылку не трогает. Пусть стоит. Для мотивации быть достаточно трезвым, чтобы наслаждаться Феликсом. Да, Феликсом нужно именно наслаждаться. Когда Чан снова оборачивается, он прижимает к горлышку бутылки запястье, по которому стекает что-то темное. — Я попробовал, но решил, что без крови не так вкусно. — Феликс улыбается, показывая клыки. Чан облизнулся бы, если бы не смотрел пристально, не думая ни о чем больше. На языке собирается слюна от мысли, как сладко пахнет кровь. Как домашняя выпечка. Почему-то хочется вспомнить, была ли она такой же до обращения. Они убегают оттуда только когда один из бокалов падает и разбивается слишком громко, заставляя поморщиться, а потом прислушиваться, сливаясь с тенями в коридоре. — Наелся? — Чан принюхивается, и ему с готовностью подставляют шею. Ее очень удобно прихватить губами. — Тебе пришлись по душе запасы людей? Феликс подтверждающе хмыкает и ластится ближе, прижимаясь щекой к щеке. Он доверяет Чану: всегда защитит, поможет, поддержит, даст совет, подкрепленный опытом в сотни лет. А еще обнимет особенно ласково и будет шептать в макушку приходящие в голову стихи. В коридоре еще не погасили свечи, и Феликс задувает их, бегая от одной к другой. Темнота придает сил, помогает оставаться незамеченными. Они обходят большую часть особняка, смотрят на спящих слуг, задерживаются ненадолго в хозяйских покоях. Графу почти угрожают пощекотать его лицо перышком, но Чан, тихо смеясь, уводит Феликса за руку, прихватив с собой одну из богато украшенных шкатулок графини. От этого солнца, мило хихикающего на ухо, приходит фантомное ощущение, будто сердце бьется быстрее и кровь приливает к щекам. Если бы сердце Чана еще могло биться. Он мог бы провести свою вечность, только слушая его смех. Или больше: ему бы и голос, и губы, и руки, и вальс под луной, чтобы не отпускать. Чтобы не убежали друг от друга. Так они оказываются в главной зале. — О, Чанни, стой. Позади него — огромное зеркало, в высоту занимающее почти всю стену. Резные узоры в виде переплетающихся цветов — явно работа мастера издалека, стоившая целое состояние. Но позолоченная рама, когда-то отполированная до блеска, со временем потускнела и покрылась крошечными трещинами. Замутненное стекло, кажется, старше их обоих. Остановиться перед ним и поправить завязки плаща кажется хорошей идеей, но всего на секунду. Это, оказывается, бесполезно. Все, что передает отражение — темные стены и блики слабого лунного света. Феликс вертится перед зеркалом, строит то милые, то смешные рожицы, а потом приносит все больше и больше украшений, чтобы посмотреть, как они будут парить в пустоте. Чан все еще не может надолго отвести от него взгляд. И как будто не может привыкнуть к чему-то настолько большому и вычурному: осторожно касается вырезанных роз, долго рассматривает, в очередной раз сбиваясь с мысли и отбрасывая смятый лист бумаги. Перо хочется вставить в одну из трещин на лепестке. — Их так много, — Феликс находит и другие зеркала, поменьше, такие, что их можно взять в руки. Ими, должно быть, каждый день пользуются живущие здесь дамы. — Неужели людям так нравится видеть самих себя? Чан пожимает плечами и мягко улыбается, подмигивая: — Мне больше нравится видеть тебя. — Я-то себя не вижу, как и ты. И это, оказывается, самая большая несправедливость в их жизни. Чану хочется ее исправить. Он садится прямо на пол и клыком укалывает себе палец. Не то, чтобы он действительно умеет рисовать, но получается вполне сносно, пока линий не становится слишком много. — Это очаровательно, — заверяет Феликс, поглаживая плечо Чана, будто и правда убеждает снять рубашку. — Так… у меня точно нет царапин на лице? — Есть веснушки. Удивительно, что эти оставленные солнцем капли не пропали за столько лет ночной жизни. Бледная, почти белая кожа вампира только подчеркивает их. Чан почти тянется прикоснуться к ним. Но Феликс издает задумчивое «о» и укладывает на его плечо голову. Рукав рубашки Чана пропитывается кровью, пока он пытается из случайных черточек сделать хотя бы точки. Хочется раздраженно рыкнуть и попытаться поцарапать это чертово зеркало. Он хмурится, критично оглядывая волнистые линии, складывающиеся в лицо и аккуратно уложенные волосы. И почти сразу чувствует это в своих волосах, совсем на него не похожих. Пальцы Феликса зарываются в спутанные темные пряди, массируют, зачесывают назад, чуть царапая ногтями. Хочется мурлыкать. А под невесомыми поцелуями в макушку голова становится совсем легкой. Прижавшееся к боку бедро так и просится погладить. Холодное и мягкое, по-настоящему аппетитное. Как кусочек луны, спрятанный от мира людей специально для такой же неживой души, которая бы ценила его и берегла. Может, у Чана нет отражения — ни своего, ни Феликса. Но есть нечто намного, намного лучше. То, что никогда не достанется холодному стеклу. Он ловит свое солнце за талию и тянет к себе на колени, чтобы не обращать внимания туда, где должны были быть их силуэты. — Смотри, — Чан прижимает Феликса к себе одной рукой и пальцем касается его лица, — здесь твои веснушки похожи на звезды. Палец все еще немного кровит, и крошечные точки на щеках складываются в созвездия. Феликс прикрывает глаза. Чан не так много знает о звездах. О каких-то слышал от путешественников, а может, даже читал в старой толстой книге, каких было много в его прошлой жизни. Сотни лет он наблюдал за небом, мог ночи напролет смотреть, не двигаясь. Так же, как хотел бы с Феликсом. Эти созвездия на щеках он рисует по памяти. — Голубь… Корона… Одна звездочка съехала на твой нос, — губы Чана тут же касаются там. — Чанни… — Феликс шепчет на выдохе, смотрит полусонно, расслабленно, точно разморенный лаской дикий кот. Его глаза кажутся космосом, в котором тонут все эти созвездия. А вслед за ними — и весь остальной мир, пока в нем не останутся только они вдвоем. Чан мягко подхватывает губами чужие и медленно целует. Приоткрывает рот, впитывая вкус с шустрого языка и обнимает за плечи, потому что голова кружится так, комната вокруг них угрожающе шатается. С Феликсом можно целоваться бесконечно долго и не устать. Без него Чан бы точно разучился еще несколько десятков лет назад. Отстранившись, Феликс оборачивается, смотрит себе за спину, проводит пальцами по кровавым линиям, точно пытаясь показать этому слепому стеклу, что оно упускает. Кажется, хочет заставить его завидовать. — Все-таки ты рисуешь как трехлетний малыш. Чан тихо смеется — с Феликсом по-другому никак. Вечно улыбаться тянет, да обнимать его покрепче. — Это правда… Но это нечестно — что ты не видишь, насколько ты прекрасен. Я должен тебе показать. — Смущаешь, Чанни. Феликс улыбается так, что губы к нему сами притягиваются, коротко, поглаживая пальцами щеку. Такой милый. В руках Чана он кажется еще меньше. — Понимаю. Мои щеки покраснели бы, если бы я просто думал обо всем, что хочу тебе сказать. Вот сейчас ты вел себя мило и сладко, что я теперь хочу тебя поцеловать. Он уже представляет на языке вкус и чувствует, как его обхватывают за щеки, чтобы удержать на месте, а на шее смыкаются губы в подобии укуса. Феликс наваливается всем телом, неторопливо двигает губами, пока дергает за завязки, чтобы плащ соскользнул на пол и рубашка больше раскрылась. Оплетает собой, как вьюнок на стенах особняка. Чан забывает его остановить и с запозданием ловит ладони, скользнувшие по груди. И тут же стонет, переплетая их пальцы и чувствуя, как немного крови стекает по его шее. Язык прижимается там, где должна пульсировать вена. Чан вздрагивает, но тут же тает под длинными, влажными мазками. Феликс любит так делать — пробовать его. — Это так сладко. И не важно, говорит ли он о крови или о самом Чане. — Знаю, Ликси, — он улыбается, стирая тонкую алую полоску с чужих губ. От лица Феликса ладони скользят ниже, по шее, чуть сжав, на грудь, цепляясь за пуговицы на его рубашке, вниз, к животу, чтобы крепко обхватить тонкую талию. — Мне так нравится держать тебя. Это тоже сладко. Его вообще невозможно не касаться: изящная шея, крепкие бедра, спина, что грациозно выгибается навстречу. Всего Феликса можно вообще не выпускать из рук: целовать, гладить и кормить своей кровью, пока не закончится. Любить и охранять ото всех опасностей этого мира. Чтобы это нежное солнце светило всю их вечность. С ним Чан становится слишком жадным. Улыбнувшись, Феликс наклоняет голову к плечу, ждет, когда руки Чана двинутся дальше, погладят его бедра, от коленей до тазовых косточек. Дает налюбоваться. Кровь уже заставляет его неторопливо раскачиваться взад-вперед, точно в танце, мурлыча незамысловатую мелодию. Так, чтобы пахом скользить по бедру Чана, сводя его с ума. Тот прикрывает рот тыльной стороной ладони, поднимая голову, сдавленно постанывая, когда Феликс, не прекращая двигаться, целует место укуса, проводит языком, кусает снова, только уже с другой стороны. Заставляет слегка прогнуться в спине, не так уж и резко сжимая на кадыке зубы, чуть оттянув и отпустив. В низу живота начинает слабо тянуть, хочется низко, глухо урчать от ощущений. — Ты так много заставляешь меня чувствовать, — Чан может только провести костяшками пальцев по щекам Феликса, чтобы ненадолго остановить и попросить встретиться взглядами. — Серьезно, у меня уже есть целый список. Хочешь, прошепчу это тебе на ушко? — и он несильно прикусывает кожу там, где и сказал, лаская шею широкими мазками. Феликс ерзает, садясь поудобнее и скрещивая ноги за спиной Чана, которую он так любит гладить, чтобы чувствовать движение мускулов, так нежно обнимающих его. Совсем растрепывает его волосы, пока выгибается навстречу пальцам, проглаживающим спину. По телу бегут мурашки, когда Чан забирается рукой под рубашку, проводит ногтями по линии позвоночника, царапая, даже один раз ущипнув — Феликс вздрагивает. Как прекрасно, что его тело за их совместные столетия не потеряло той отзывчивости, от которой грудная клетка Чана дергается, будто у него перехватывало дыхание. Ткань брюк начинает немного натирать, но разбираться с этим сейчас — неоправданно долго, ведь для этого придется снять с колен Феликса. Чан старается не терять бдительность, то и дело бросая взгляды на закрытую дверь графских покоев, но Феликс не дает часто отвлекаться. Каждым движением требует смотреть исключительно на него. Приподнимает рубашку, проводит ладонями по оголенному животу, кончиками пальцев оглаживает проступающие кубики пресса, наклоняется и касается губами соска, дразнит кончиком языка через ткань. Случайно цепляется за нее ногтями и немного рвет, когда пытается развязать побольше сверху. — Ты такой красивый, Ликси, — смущенно хихикая, шепчет Чан. — Это даже смертельно. Я бы попросил тебя обернуться и посмотреть на себя, но… — Тут интереснее, — Феликс, не скрывая улыбки, прижимает пальцы к животу Чана, немного сгибая их, чтобы царапаться. Дождавшись ответный взгляд, он ведет вниз, наклоняясь за коротким поцелуем. Россыпь таких же легких, нежных касаний губ остается между ключицами, там, где рубашка не мешает чувствовать губами кожу. «Красивый, ” — бормочет Чан. Из его горла тут же вырывается еще один полузадушенный смешок. — Я снова и снова говорю одни и те же смущающие вещи?.. — Продолжай, мне нравится. Рубашку приходится снять как можно скорее, чтобы ненасытный Феликс не разорвал ее. Чану остается только удивляться, как в его милом солнце вмещается столько силы. Может, дело в молодости, а он сам привык быть ленивым и никуда не спешить?.. Но не спешить не получается. — Ну, ну, — Феликс не прекращает дразнить его. — Продолжай, Чанни. — Кажется, у людей с этим получше… — Чан неловко кусает губу, но в ответ получает только легкое касание губ к кончику носа, а рубашка отлетает куда подальше. У Феликса в глазах — концентрированное что-то, сыто облизывающееся и кричащее: «Это все мне, да?», когда он начинает возиться у Чана на коленях. Точнее, сползать с них назад. Неудавшийся портрет размазывается еще больше от того, как Феликс случайно проезжается по нему спиной, дергая Чана за брюки, стаскивая их до колен. — Ой… — Тише, тише. Все в порядке. Ведь настоящий Феликс намного красивее, особенно сейчас: с кровавыми подтеками на подбородке, растрепанный и улыбающийся так же ярко. На пальцах остались темные капли крови, и он кладет их в рот, втягивая щеки. Что-то в груди снова тянет, хочет забиться. — Я вот знаю, где Чанни ни с одним человеком не сравнится, — Феликс бросает пылкий, влажный взгляд исподлобья, оглаживая руками преступно расслабленный член. Зная, что это ненадолго. Если бы летучие мыши больше напоминали волков, Чан стал бы именно таким. Ему никогда не будет нужен кто-то другой. Феликс осторожно ведет вверх, оттягивая нежную кожу, и слышит у макушки сбившийся вздох. Тут же перебирает пальцами, обхватывая поудобнее, и начинает активно двигать кистью, заставляя зашипеть с широко раскрытыми глазами. — Не торопись. — видя, как Феликс дует губы от усердия, Чан гладит его по волосам. — У нас с тобой достаточно времени. Всегда будет достаточно. Феликс не слушает. Он снова подается вперед, к груди, кусает и целует, слизывает кровавые подтеки и снова целует, осторожно опускаясь до ключиц и сосков, чтобы вновь вернуться к шее. Одна его рука остается на члене, практически невесомо двигаясь вниз и вверх. Чан сейчас может только тяжело дышать, иногда едва постанывая, когда ловкие пальцы задерживаются на головке или когда клыки слишком сильно прикусывают кожу на ключицах. Тело начинает пробивать дрожь, глаза закатываются от удовольствия. Когда Феликс, не отпуская его член, свободную руку заводит себе за спину, Чан внутренне умирает. С трудом сдерживается, чтобы не подорваться, не прижать его к себе и помочь. Его останавливает тихое шипение и взгляд, еще более темный, чем обычно. Чан знает, что именно делает Феликс — видит это по его лицу. Зеркало за его спиной снова цепляет мысли. — Представь, как мы сейчас выглядим, — Чан с трудом заставляет голос слушаться. Наверное, это то самое, чего никогда не было и не будет в их бесконечно долгой жизни, но о чем можно мечтать каждую ночь. — Представь, что бы сейчас было в отражении. Я бы сказал тебе смотреть на себя, пока ты растягиваешь себя пальцами. Ресницы Феликса трепетно дрожат, ему явно хочется зажмуриться. Будь вампирская кровь теплее, как человеческая, его уши бы начали очаровательно краснеть. Чан снова касается его лица: держит под подбородком, чтобы не пропустить ни одной эмоции и не дать отвести взгляд от себя. Чтобы видел, что делает с ним. — Ты бы выглядел восхитительно. Ты бы видел, как тебе хорошо. Это было бы… Непередаваемо. Незабываемо. — Тогда смотри на меня, — Феликс снова забирается на колени Чана и требует поцелуй. — Потом расскажешь. Его ноги почти разъезжаются в стороны по полу, заставляя слегка морщиться. Бедра напрягаются, и Чан помогает, обеими руками придерживая. Смотрит, не отрываясь, как плавно, со сладким стоном в несколько покачиваний бедрами Феликс опускается на член, заставляя заскрипеть зубами. — Ох, Ликси… Горячо… Чан всегда начинает неспешно, постепенно наращивая темп. Феликс сейчас делает точно так же. Ему не нужно долго привыкать, но это та забота, в которой приятно тонуть снова и снова. В самом начале своей бессмертной жизни Чан и не подумал бы, что может быть так. Он наверняка закрылся бы в себе, уверенный, что сказки сумасшедших — это не вампиры, а любовь. Но с Феликсом ему по-настоящему хорошо, с Феликсом он по-настоящему жив, и это, пожалуй, все, что ему нужно. Стонать и слышать те же стоны в ответ. Смотреть в его глаза и видеть в них себя. И его чуть приоткрытый рот, мраморную кожу, которую освещает лунный свет. Феликс горит. Расплавленным воском растекается под лаской и охотно требует еще. Чану нравится каждый раз вспоминать, насколько это приятно — лежать под своим солнцем, открыто и доверчиво заглядывая в его глаза, позволять полностью управлять движениями, своим телом, сердцем. Доверять так же, как Феликс доверяет ему. Чан все еще может рассматривать его лицо, ловить каждую эмоцию, гладить везде, куда может дотянуться, и держать за талию, помогая двигаться. Он может мычать от удовольствия, не беспокоясь о необходимости дышать. Феликсу все труднее сдерживать звуки. Он то мягко, расслабленно стонет, то шипит сквозь зубы. Чан успокаивает его, целуя в нос и щеки, нашептывает похвалу у самого уха и просит быть тише. И сам довольно урчит, когда Феликс ластится под прикосновения, плавится в руках, и коротко лижет шею, там, где укусил. Точно маленький котенок. — Тебе хорошо, Ликси? Он быстро кивает, случайно бодая Чана в плечо, и притягивает ближе для поцелуя. Внутри что-то по-новой вспыхивает и разгорается, когда Чан смотрит из-под полуприкрытых век на Феликса: он выглядит так прекрасно, так правильно, будто все это бессмертие, долгие годы в темноте и одиночестве — все это вело сюда, к этому моменту, когда давно остановившееся сердце может согреть его особое солнце. Чан тяжело дышит, пристально всматриваясь в любимое лицо напротив: как Феликс выглядит во время разрядки, как двигается навстречу ему почти машинально. Такой просящий, нуждающийся. Чан не может удержаться — в несколько глубоких толчков выбивает последний воздух из легких им обоим, шепча только одно имя на коротких выдохах. Они оба безмолвно ждут, пока звёзды перестанут так часто мелькать перед глазами. Зал снова постепенно обретает очертания, возвращаясь к привычной ночной тишине. Тело отказывается двигаться, но Чан заставляет себя подвинуться, сесть так, чтобы спиной опереться о зеркало, и взять Феликса на руки. Тот поднимает голову только на секунду, коротко прижимается лбом к зеркалу, как будто хочет все-таки увидеть свое раскрасневшееся лицо с влажными ресницами и растрепавшиеся волосы. — Ты и сейчас такой красивый, — Чан невесомо целует его в висок, зарываясь носом в светлые пряди. — Расскажи, — лоб Феликса тут же впечатывается в его, и они смеются вместе. — Погоди, я хотел сказать «я люблю тебя» и не засмущаться, но… — Упс. Феликс жмется ближе, почти сворачивается калачиком на груди. Чан еще раз оглядывается вокруг и поднимает заколку — ту самую, с синими камнями — и возвращает на место в мягких светлых волосах. Разморенный Феликс мурлычет, уткнувшись носом в шею, которую сам искусал. Во всем теле все еще приятно тепло, и эти теплом хочется поделиться. Через губы, конечно. За стеной раздается вскрик. Чан вздыхает, уже слыша, как гремят латы разбуженной стражи. И минуты не проходит, как в главную залу вбегает несколько человек, освещая дорогу факелами, разгоняя темноту. На полу лежит только окровавленная рубашка.