love potion

      Феликсу хотелось оставить след.              Свой, неповторимый, особенный – такой, чтобы каждый знал автора. Какое-нибудь клеймо, штамп, фигурный укус, переходящий в длинный продольный ярко-алый шрам. Хоть что-то, что доказывало бы принадлежность ему.              У Феликса нет проблем с ревностью. Он легко отпускает Чана с друзьями в клуб, чаще всего идёт с ним, реже – сидит дома, решив заняться домашними делами или работой на дому. Не стоит гарпией за его спиной, когда Крис с кем-то водит беседу, и не контролирует его гардероб, позволяя одеваться так, как он желает. Он прекрасно знает, что Бану комфортно как в облегающем, в невыразимо коротком и открытом, так и в мешковатом, невообразимо очаровательном, и нисколько не препятствует своему парню в поисках собственного стиля.              Но это не означает, что Феликсу не хочется заявлять на Чана права. Животные, кипящие в жилах на уровне воображаемых инстинктов, заставляющие желать к дьяволу растерзать кожу, проникнуть под рёбра и усесться в бешено бьющимся сердце. Феликсу хочется царапать, лизать, кусать, жрать, терзать, трахать, вдавливать, владеть, господствовать, иметь, обладать – читайте далее по списку. Ему хочется остаться у Чана под кожей ароматом духов « Луи Витон », спрятаться в кудрявых волосах не до конца вымытым шампунем, затихнуть в глубоких ямочках.              И Феликс ничего не может с собой сделать. Не может перестать подхватывать округлые и упругие ягодицы, когда камеры отведены от них, не может не сдавливать большие сильные бёдра, не может растирать остатки грима после сольного выступления с « Railway », что остаются после концерта страшными алыми синяками (что не сравнятся с бордовым следами от шлепков, оставленных миниатюрными ладонями). Не может он потушить в себе пламя собственничества, которое лижет его грудную клетку, превратив его в крупными жаркие угли.              Чан распаляет его желание с каждым днём. Сначала это была та чертова фотосессия для журнала, из-за которой Феликс проснулся в три часа ночи и едва ли не ослеп от умопомрачительного концепта. Потом стартовал фанмитинг, где Хёнджин, упаси господь его грешную душу, предложил в челлендж добавить эти чёртовы хвосты, придающие щепотку эротизма. Для всех это было смешно. Для Ли, чувствующего, как его член натягивает брюки, это было что-то из немногочисленных кошмаров, особенно то, как Бан вилял бёдрами, как его задница крутилась перед глазами и как он смущённо отпускал ухмылочку. Потом он написал соло, заставившее добровольно лечь на рельсы.              — Ф-Феликс… – тихо скулит Чан, пытаясь натянуть куда-то на себя покрывало. Его спальня расплывается в заплаканных глазах, красная лампа слепит коньячные радужки, очертания комнаты сливаются в одну большую субстанцию. Он подпрыгивает, когда Феликс дёргает бёдрами, вбиваясь в бархатистую стенку и заставляя издать сиплый выдох.              — Что? – Феликс хрипит, посасывая видную яремную вену. Он шипит, чувствуя, как Бан стискивает его, как жилки на его стволе отпечатываются внутри как на слепке, будто человеческое нутро подстраивается под него, пытается соответствовать. Но в этом нет никакой необходимости: их тела созданы друг для друга в каждом малейшем аспекте. Задница Криса идеальна для его члена, растягивающего его. – Не ты ли требовал вчера больше?              Чан издаёт булькающий звук, когда Феликс толкается в него снова, проникая до малейшего сантиметра. Бедра Чана, мягкие, эластичные, мокрые от капель пота и предсемени, коей истекает его оставшаяся без внимания бордовая головка, и они идеально ложатся на более маленькие, худые, но крепкие бедра Феликса, будто обволакивают теплом, создавая жаркую и влажную от огромного количества смазки колыбель – Чану нравится, когда очень влажно.              — Ты такой непослушный в последнее время, – голос Феликса становится на несколько октав ниже, сравнивается с шелестом опавшей листвы, когда он легко покусывает кроваво-алую мочку. Ладонями он скользит по мокрой коже пресса, растирает остатки масла, эякулята и слёз, стекающих с пунцового лица на вздымающуюся грудь, а оттуда ниже. – Совсем меня не слушаешь, красавица.              Феликс делает на обращении лёгкий акцент, припоминает собственное выступление, а потом делает ещё два толчка, заставляя Чана впиться в ткань от бурлящего внизу живота вожделения. С каждым движением узел возбуждения медленно растягивается, развязывается по мере того, как он чувствует напор, как член едва ли не отпечатывается поршнем на плоском животе.              — Тебе ведь нравится, да? Нравится выводить меня? – Феликса на эмоции, вроде гнева, вывести трудно. Он лёгок на смех и слезы, но на ярость – никогда, это что-то настолько редкое, что является чем-то мифическим. Будто и не было сломанной клавиатуры, порванных антистрессов, прищуренных взглядов и сбитых о стены кулаков, не было оглушающей ругани и нескольких драк. Но у Чана, черт возьми, это получается. Феликс копит, копит эти чувства, а потом взрывается, вбиваясь в него со звонками шлепками кожи о кожу. – Need more?              Чана от его голоса, от родного акцента ведёт так сильно, что он вскрикивает, расплескивая сперму по полу. Как безвольная кукла, он трясётся от размашистых движений, от ощущения члена внутри, от режущих раскалённый воздух ударов по влажным ягодицам, блестящим от лубриканта. Феликс двигается ещё две минуты, а потом обхватывает талию, прижимает к себе так, будто хочет себя большим телом раздавить, и кончает внутрь. Чувство, будто он семя хранил днями, иного объяснения тому, насколько её много, Ли не находит, несколько мгновений изливаясь в дрожащую дырочку.              Феликс тянет искусанные губы в стороны, обнажая зубы, когда падает с возлюбленным на кровать и в красном свете видит, как белесая жидкость пачкает его лобок, просачиваясь через место их соединения. С мокрым, грязным и пошлым шлепком он выходит, смотрит, как тонкая серебристая нить разрывается на его глазах, а промежность Чана сияет от масла и эякулята. Его задница растрахана, так превосходно помечена, что Феликсу хочется мурлыкать от удовольствия и вида того, как сперма выливается на его пальцы, когда он просовывает их в растянутую дырку. Если пропустить душ и каким-то образом не позволить ей засохнуть, то она вытекала бы ещё ближайшие сутки.              — Хорошо, – едва слышно гудит он, растирая чанову поясницу. – Очень хорошо…              А Чан в ответ мурчит ему что-то, похожее на « Спасибо ».