Собственность

Россия знала все с самого начала. Россия помнила прекрасно тот момент, когда он появился. Твердый, уверенный и, казалось, как никто другой близкий к народу. Он создавал впечатление человека, который всегда знал, как будет лучше. Альтруист, филантроп и благодетель. Неудивительно, что он так быстро завоевал доверие среди всех членов партии. Ведь человек, защищающий права обделенных, он по идее не способен на подлость. Так говорил её отец, а словам старика РСФСР верила вся страна. Россия не задавала вопросов, а лишь покорно молча верила, изредка бросая короткие взгляды на нового партийца. Это не ее дело. Её дело было выполнять исполнительные обязанности, и ей совершенно не стоило переживать о том, о каких конкретно обязанностях шла речь. И, уж тем более, о том, кто распоряжался их отдачей. Если каждый будет лезть в чужие обязанности, а не заниматься своими собственными, то в мире наступит хаос. Слова того же строгого отца. Россия не понимала, о каком хаусе шла речь. И чем тот хаус отличается от того, что тогда происходило в стране. Но она молчала. Молчала и верила. Потому что выбора у дочери политрука особо не было. И никто не замечал, как он медленно, но верно поднимался на самую верхушку. Не забывая улыбаться в лицо, он так умело наступал на головы своих товарищей, что те еще и благодарили его в ответ. Россия отворачивалась и кривила лицо. Слишком пафосно, слишком лицемерно, слишком приторно. Казалось, что от одной только его улыбки у нее зубы начинало сводить с такой силой, что хотелось самостоятельно их вырвать старыми ржавыми плоскогубцами отца. Старые и ржавые… такие же, как и все остальные товарищи отца. А он… он был молод, целеустремлен. Только спустя годы она начнет понимать, что он с самого начала показывал все свои красные флажки. И идиоты те, кто не захотел их разглядеть, поддавшись блеску красивой обложки. Но до этого еще далеко. — Россия, мне очень приятно с вами познакомиться. Она курила на балконе, а он появился тихо и внезапно. Она не планировала вести с ним беседу, но он не предоставил ей выбора. Аккуратно, подобно питону, медленно окутывающему и сдавливающему свою жертву в своих смертельных кольцах, он переходил от неформальных бесед к разговорам о том, о чем России даже думать было не положено. — Даже не сомневаюсь в профессиональных навыках дочери самого РСФСР. Мне удивительно, что ваша должность столь низка и посредственна. Будь я на месте генсека, распорядился бы, чтоб ваши обязанности соответствовали вашему уровню знаний и умений.  Она помнит, как в тот момент сверкнули его карие глаза. Что-то в ней в тот момент перевернулось. Она слегка прищурилась, с каким-то недоверием глядя на него. — Как, говорите, вас зовут? — Союз. Рад нашему с вами знакомству. После смерти отца, стоя возле заваленной цветами могилой, она помнит, как к ней подошел Украина — сын УССР. Украинская Республика был близким другом ее покойного отца. А Украина был всего лишь мальчишкой, которому, как и ей, не предоставлялось права выбора. Слушать, молчать и выполнять. Такая судьба была у всех детей политической верхушки. Украина что-то говорил, пытался поддержать или утешить. Она не помнит слов, но помнит теплые ладошки, которые крепко сжимали ее окоченевшие от долгого неподвижного положения кисти рук. — Все будет хорошо, мы со всем справимся. Ты ведь мне как сестра. Я не дам тебя в обиду. — Время покажет. Но сегодня я рада тому, что ты есть и ты рядом. Она как будто провалилась в спячку, выпала из этого мира. А потом в один момент поняла, что перестала понимать, что происходит. Союз своего добился, заняв главную позицию и взяв всю власть в свои руки, начал наводить свои порядки. И ведь она даже не удивилась. Она знала, что он добьется своего. Она знала, что все таки будет. Она видела, как, избавляясь от неугодных ему персон, он начал окружать себя своими «надежными» людьми. Он сдержал когда-то данное им обещание. Он приблизил её к себе. И, опять же, не спрашивая, не оставляя выбора. Он так же улыбался ей, вел беседы, угощал немецким шоколадом и просил по любым вопросам обращаться к нему. Шоколад был вкусный, вот только она не заметила, как в один момент оказалась в капкане собственных полномочий, которые уже не давали ей шанс дать заднюю. Да и, даже если бы дали, он бы не отпустил. Он никогда ничего не делал просто так. И, если Россия оказалась рядом с ним, значит она будет там до тех пор, пока ему это будет нужно. А она ведь знала, что все так и будет. — Зря ты, Россиюшка, так меня не любишь. Я ведь хочу сделать так, чтобы хорошо было всем. Твой отец подготовил прекрасную почву для построения великого и свободного государства, за что ему мое бесконечное почтение и восхищение. Но мы ведь с тобой оба понимаем, что время не стоит на месте, и у штурвала должны быть более прогрессивные люди. Такие, как мы с тобой. Сейчас дела выглядят хуже, чем есть на самом деле. Просто всем нужно немного времени, чтоб привыкнуть. Поверь мне. — Я никому уже не доверяю. Россия помнила его взгляд в тот момент. Она ожидала чего угодно: разочарования, гнева, ярости. Но он лишь слегка улыбнулся уголками губ. И выражение его лица было в тот момент такое, словно он был готов услышать эти слова. — Я прекрасно вижу, как ты на меня смотришь. Знаешь, я ведь понимаю тебя. После того, что ты прошла, тяжело снова переживать перемены и кому-то доверять. Украину, кстати говоря, задели тогда твои слова о том, что время покажет, что он всегда будет на твоей стороне. Неужели, ты и ему не доверяешь? — Что ты сейчас делаешь? К чему эти вопросы? — А Беларусь? Девочка ведь в тебе души ни чает. Или, быть может, дело только во мне? Я ведь не слепой. Я прекрасно знаю, что с самого первого дня моего появления, ты никогда мне не доверяла. Она помнит, как он встал из-за стола, подошел к ней практический вплотную. И его пронзительный взгляд, казалось, в самую душу смотрел. Россия сама по себе всегда была холодной — холодные руки, холодный взгляд, холодный рассудок. Даже пошутил однажды шутник какой-то, что с такой как она в одну постель ложиться опасно — заболеть можно. А Союз был другим. От него веяло теплотой или скорее даже каким-то жаром. Она помнит, как однажды во время какого-то празднования он подошел и крепко ее обнял. Его тепло ощущалось даже через костюм. — Почему ты не можешь просто меня отпустить? — Потому что факт того, что ты дочь своего отца, уже делает тебя собственностью партии. Прости за излишний цинизм, но это твоя судьба. И тут уже даже я бессилен. — А партия — это ты? — А партия — это я. Она помнит, как он тогда наклонился ближе к ней, пока расстояние между их лицами не составляло жалкие сантиметры. Это могла бы быть очень романтично, не будь так ужасно. Союз провел теплой ладонью по холодной девичьей щеке. — Не надо со мной ругаться, милая, боком это выйдет тебе же в первую очередь. Сейчас пройдет немного времени и ты увидишь, что абсолютно все, что я делаю — это все на благо нашего с тобой народа. Я признаю, что порой бываю жесток. Но очень скоро ты поймешь, что иначе нельзя. Ты поймешь и меня. И, не переживай, я тебя научу правильно себя вести и совершать верные поступки. Все-таки народ тебе доверяет больше, тебе будет легче донести до них всю правду. Россию в тот момент словно кипятком облили. Научит. Она прекрасно понимала, что он сейчас имел в виду. Хотел сделать из нее марионетку, которая будет продвигать его идеологию. Конечно же. Вот в чем дело. Союз хотел воспользоваться тем, что народ ее уважал и доверял ей. Вещать через нее любую ахинею, которая будет ему нужна. Она приходит в себя в тот момент, когда Союз был в нескольких шагах от нее. Он стоял, оперевшись о свой письменный стол. Взгляд его в тот момент был устремлен куда-то в окно. Она медленно подняла глаза. — Это же пропаганда чистой воды. Ты что такое говоришь вообще? Никогда. Слышишь? Никогда я под тебя не прогнусь. Тот взгляд она будет помнить всю свою жизнь. Когда он перевел взгляд с окна на нее, слегка улыбнулся и лишь как-то снисходительно покачал головой. — Прогнешься, еще как прогнешься, дорогая моя. — Лучше пристрели меня сразу на месте. — Зачем? Что за глупости ты говоришь? И почему сразу к таким радикальным мерам переходишь? Я все-таки верю, что ты еще передумаешь и сделаешь правильный выбор в пользу нашего с тобой взаимопонимания. — А что ты намерен делать, когда поймешь, что я не отступлю от своих слов? — Значит силой возьму. Она не верила, что подобное можно было говорить с таким спокойным выражением лица. Союз тогда лишь улыбнулся напоследок, перед тем как закрыл за собой дверь кабинета, оставляя Россию на растерзание ее же собственным мыслям. Она чувствовала, как вместе с ней начало дрожать все здание. Слышала каждый удар сердца. А она ведь знала. Прекрасно знала, что этим для нее все и закончится...