Dream on

             Весь фокус в том, что Сугуру, почивший в тёмном переулке, Сугуру, отказывавшийся жить в этом мире, Сугуру, убитый его собственными руками, по-прежнему здесь. Его присутствие, пожалуй, ярче, чем было «до». Не помог ни доводящий до трясучки «фиолетовый», ни слова, сказанные напоследок, ни прощание, ни исповедь. Как не помогли десять лет молчания, десять лет безмолвия. Он был где-то рядом, бегал по континентам от него, причём успешно; он строил злодейские планы, плёл злодейские сети, в которые должен был попасть Сатору, точно золотая рыбка; и он действительно был, из плоти и крови, немного поехавший крышей, но живой и тёплый.       Сатору убил его. Собственными руками, почти не дрожащими. Но это не значит, что он перестал чувствовать его. В каждом собственном вдохе, в каждом выдохе. В каждом взгляде, пусть даже чужом. Наверное, это называется «муками совести» или «чувством вины». Из тех, где влюблённые застреливаются от безысходности; из тех, где пишут картины, посвящённые умершему любовнику. Сугуру получился бы на такой картине отлично, думает Сатору. С тёмными прядями, спадающими на лицо, состоящее из острых углов; с томно прикрытыми глазами и сладкой-сладкой улыбкой. На плотном белом полотне, на фоне окинавского моря.       Он сам же — застрелился бы ради Сугуру, если бы знал, что тот хочет этого.       Но Сугуру здесь, рядом: горячим шёпотом на ухо; глухим выдохом в постели, разделённой целую жизнь назад; говорящий «не уходи, не умирай»; не оставляющий иного выбора.       — Ты болен, — заключает выслушавшая его жалобы Сёко, но название, стоит сказать, далеко не патетичное, и оно его состоянию не подходит.       Потому что Сугуру всё ещё здесь — нависает. Мрачным проклятием. Невидимым призраком. Сатору думает, что он не такой уж и зрячий, ведь Сугуру наверняка превратился в одну огромную тень и следует теперь за ним. Осталось одно, прежде самое лёгкое — увидеть. Но Сёко снова говорит:       — Ты болен, — и сказка рушится. — Его не существует больше. Тебе либо мерещится что-то, либо снится. Знаешь, дереализация вполне может это объяснить... Голос, говоришь?       Он, как ни странно, молчит, задумавшись, и сквозь плотную ткань повязки невозможно понять, о чём. Сёко вздыхает. Закуривает. И так по кругу они обсуждают одно лишь его подозрение, хотя с похорон прошёл едва ли не месяц.       Сатору не исповедует никакой религии. Но если существует перерождение, то Сугуру здесь, рядом с ним. Колесо завернуло его таким образом, чтобы сжечь кармический хвост за одну только последующую жизнь.       Сугуру — воздух в техникуме. Пропитанный сгнившими от влаги досками и кровью студентов. Сугуру — сладость в напитке. Заказанном в том же месте, что и десять лет назад, за руку с ним. Сугуру — при каждом открытии рта, потому что так и вырывается вместо чего-то связного и конкретного, точно у годовалого ребёнка «мама».       Сугуру — рядом.       В каждой сигарете во рту прохожего. В каждом поцелуе, разделённом двумя подростками втайне от родителей. В каждом протяжном «Сатору», хотя никто не произносит его имя так же нежно, с тем же тяжелым выдохом, с той же горечью.       Может, если бы Сугуру переродился, он стал бы одним большим кораблём, чтобы встретить смерть в лице айсберга льдисто-голубого оттенка. Если бы он переродился, он бы стал чем-то разрушительным.       Пулемётом солдата.       Складным ножом вороватого мальчишки.       Ядерной бомбой в 1945.       Если бы Сугуру переродился, он бы стал его шестью глазами. Может, одним. Поселился бы внутри, спрятался за глазным яблоком, под ресницами, чтобы Сатору мучился, жаловался на попавшую в глаз соринку и никогда бы не смог избавиться от неё.       Сугуру бы стал его зубной болью. Кариесом на восьмёрке. Пломбой, которая бы вечно норовила выпасть.       Сугуру бы стал его опухолью. Крохотной точкой в теле; язвой, которая разрослась бы со скоростью их любви (то есть стремительно), но убила бы его медленно.       Сёко складывает на груди руки. Она, пытаясь достучаться, говорит, что её беспокоит, что он не спит. Она просит его вспомнить, чья кровь на его руках была последней, но ничего не может убедить его в том, что Сугуру погиб. Он как злокачественная опухоль. В груди, в мозге — везде, где высечено его имя; везде, где пошло заражение и не смогло остановиться. Сёко говорит:       — Он умер.       В ответ — протестующее, дикое:       — Ты его не видела…       — Потому что ты мне его не принёс, Сатору, хотя должен был! И ты сам сказал, что убил его…       И он открывает рот, потому что до конца не знал, что видел. Сгибается, несмотря на весь свой внушительный рост, точно ребёнок после нанесённой обиды. Это произошло. Это было. Он перенёсся с телом, плотно прижатым к груди, к порогу храма, где проклятая энергия Сугуру ощущалась особенно сильно. Оставил — неподвижного, мертвенно-бледного и, пожалуй, просто мёртвого. С плотно прижатыми к щекам ресницами. С синими губами. С застывшей на них улыбкой, самой мягкой. Со стучащим в ушах «прокляни меня»…       Потому что Сугуру всё ещё был. В его памяти. Мелодичным голосом. Сиреневыми радужками. Узким прищуром глаз, тонкой улыбкой. Он мерещился ему на улицах, где они любили и ненавидели, — с широкой спиной, длинными тёмными волосами, медлительной походкой, растягивающей шаги до того широко, что любой из его глаз, точно монитор, мог снова и снова каждый проиллюстрировать.       Он был.       Он был.       Он был.       Нет, он есть, думает Сатору и хватается за сердце, истошно колотящееся. Первым и последним. Самым любимым.       И, пожалуй, просто «самым».              — Я думаю, ты должен навестить его, — пожимает плечами Сёко, сдавшись. — Если не веришь даже своим глазам, если сомневаешься в своём рассудке, остаётся одно — навестить, ещё раз увидеть, убедиться.       Сатору замолкает. Обдумывает. Он не уверен, что сможет уйти, если придёт на его могилу. Он не уверен, что не ляжет рядом, так близко, как никогда раньше не происходило.       На его лице расползается печальная улыбка. Тут же стекает обратно — не здесь, не перед Сёко.       И вот так, с поразительно тревожным взглядом, с опущенными уголками губ, он говорит:       — Тревожить его, наконец нашедшего покой, — единственный выход?       — Иначе ты сам не успокоишься, Сатору.       Они собираются недолго. Культ, собранный Сугуру в течение короткого и в то же время длинного периода безмолвия, должен знать, где похоронено их божество, и толпы, пусть и немногочисленные, со всех континентов приходят почтить урну с прахом, склониться возле неё.       Но Сатору знает — он бы не позволил обезьянам навещать его.       Сатору знает — он всегда хотел, чтобы его похоронили в земле, а не сжигали.       Он действительно находится, словно хотел, чтобы его нашли. По следам почти выветрившейся проклятой энергии, по путеводителю в виде его прислужников, которые за глаза боятся сильнейшего мага и вечно ему уступают, так как Сугуру теперь мёртв и не сможет защитить их, как раньше.       Его могила — на обрыве. Триста метров над океаном, пять километров от храма, где проводились его многочисленные проповеди. На занесённой снегом дороге.       Сугуру — сгусток земли, поросший сорняками. Сугуру — вид на Токио. Сугуру — каменная глыба с выведенным «любимому отцу», «любимому наставнику» (а если от Сатору, то просто — «любимому»).       Он садится на корточки. Суставы хрустят от быстрой смены положения, а руки мёрзнут. Точно так же мёрзнет стоящая сзади Сёко, воздерживающаяся от сигареты только потому, что медик и знает, как зарабатывают переохлаждение. Трёт друг о друга ладони, согревая их то ли от холодного ветра, в котором даже человек, далекий от суеверий, может распознать шёпот, то ли от мысли, что они снова, как на встрече выпускников, собрались вместе, пусть и не самым приятным образом. Она говорит:       — Доволен?       Она говорит:       — Могилы всегда вызывали у меня чувство тревоги…       Она говорит:       — Если убедился, пойдём…       И останавливается на полуслове. Потому что Сатору вцепляется в снег ногтями и начинает копать, а земля вместе с погребённой под снегом травой летит во все стороны. Рукам холодно. Кожа пальцев покраснела, а барьер включить не получается, как бывает, когда он перепьёт. И он пьян, действительно пьян от высокого градуса адреналина в крови, от ожидания встречи с Сугуру.       Пусть разложившийся. Пусть изъеденный червями. Пусть холодный, пусть мёртвый.       Он просто хочет обнять его.       Он просто жалеет о том, что не воспользовался возможностью перед тем, как стать его палачом; о том, что так редко целовал на ночь и, пожалуй, просто целовал.       Он жалеет о том, что не спросил «как дела?» вовремя.       Он жалеет обо всём и просто хочет прижать его к груди напоследок, поделиться своей любовью, своим отчаянием.       — Сатору, — говорит Сёко. Тёплые пальцы касаются его спины, чтобы отрезвить, но отнюдь не настойчиво. — Сатору, он мёртв… — говорит она, так и не прикоснувшись всерьёз, так как руки забыли о том, каково прикасаться к Годжо Сатору, — отводит их в сторону и стоит, ждёт. Час или полтора. Но они — ничто по сравнению с десятью годами. Она открывает рот, закрывает. Подбирает слова, способные успокоить разве что человека, далёкого от мира шаманов. И потом: — Боже…       Сатору торжествующе оглядывается на неё.       Его пальцы кровоточат. Под ногтями — трава и грязь. Голову и плечи замело. Он наполовину стоит в чужой могиле.       И в ней нет никого.       Особенно Сугуру — самого любимого, самого живого, самого ближнего.       Потому что он рядом: жужжит над краем ушной раковины вездесущей мухой, чёрной кошкой пробегает через дорогу, призраком касается сзади.       Насмехается на ухо. Восточным ветром, раздвигая короткие белые пряди.       Он есть.       Во веки веков.       В нём самом: в его колотящемся сердце, в переливах крови, в узорчатых венах и в голове в виде одной крохотной опухоли, которая возрастёт и съест его.       Но он будет рад, потому что это Сугуру. Тонкая улыбка разводит в стороны его посиневшие губы, и Сёко отводит взгляд, не высказывая теперь ни протеста, ни согласия с доводами. Такого Годжо, погрязшего в пустой могиле, стоит бояться.       Ради Сугуру он может пойти на всё.              Пожалуй, даже воздержаться от повторного убийства, уже наверняка, если Сугуру сам будет готов жить в этом мире. Или пойти на сделку с дьяволом и воскресить мёртвого...       (чем он, наверное, и займётся, раз на то пошло, потому что теперь нет никаких сомнений в том, что по крайней мере его тело всё ещё где-то ходит, — может, по школьным коридорам, может, по злачным переулкам, в одном из которых однажды уже умерло.)