сдача

Холодный металл освежающе прижимается к щеке, по которой еще недавно текли слезы. Саша лишь прикрывает глаза, радуясь прохладе, на контрасте чувствуя горячие руки, ведущие по спине ниже. Горячие поцелуи в лопатку, в позвоночник поднимают стада мурашек и завязывают узлы в животе, будто на мастер-классах по плетению макраме. Софья молчит, даже практически не стонет, лишь умело пользуется своими  руками и губами, ловко прижимая Крючкову к стеклу ледяному. Ладонями гладит хрупкое фарфоровое тело, словно  в музее, хотя этот экспонат не разбить даже умелому вандалу. Саша слишком не по зубам простым смертным, к коим и относится Кульгавая, сама того не подозревая практически, думая, что деньгами можно купить все. Крючковой-то, собственно, фиолетово, чьи руки сегодня ее пытаются подломить под себя. Тело привычно и с удовольствием тает под ловкими пальцами. Спина прогибается под ласками, под ласками мокрого язычка. Ладони чужие добираются до сосков, наглаживая и сжимая их. - М-м-м… - стонет ловко, запрокидывая головушку, с грустью отрываясь от стекла спасительного. В душном подвале Петербурга (а в годы вечной войны выше второго этажа в принципе нельзя подниматься) все до боли знакомо – родной матрас, что скрипит, если нажать на определенные пружины, тумбочка с инвентарем возле, старенький шкаф с вычурными кружевными комплектами и хлыстами. И руки, ежедневно сменяющиеся, но всегда берущие одно и то же. - Боже, ты такая сладкая… - Соня не сдерживается, в конце концов, она же не железная. Девушка под ней слишком горячая, чтобы молчать. Кульгавая лишь усиленнее сжимает соски, вызывая хриплый стон, и поцелуями спускается по позвоночнику. Знает, как Саше нравится больше всего. Целует родинку на пояснице, будто специально акцентируя на ней внимание свое. Крючкова на это лишь нетерпеливо дергает тазом, прямо говоря, чтоб младшая не тупила. Соня на это хмыкает, все же спуская ладони по животу неспешно вниз, ногтями нажимая сильнее на бархатную кожу, чтоб следы остались. Чтоб все видели, под кем стонала Крючкова сегодня. Замирает чуть ниже тазовых косточек, вновь дожидается толчка тазом, а после, усмехаясь в поясницу, целует пару раз и пальцами ведет к самому центру, что уже горяч и влажен давно. - Сонь… - Сашу трясет дрожью, колени скоро не справятся с нагрузкой, и рухнет вся в чужие объятия. Пальцы ловкие и чересчур умелые ведут по складочкам жарким, распределяя влагу. Кульгавая вся вздрагивает, когда с улицы вновь слышны выстрелы и взрывы. - Блять, даже потрахаться не дадут спокойно, - ворчит тихо, пока прижимает Сашу к себе, чтобы та тоже почувствовала желание, словно кипяток. У нее давно уже мокро внизу и жаждет большего. Но не сейчас и скорее всего даже не сегодня. Крючкова лишь хмыкает, ловя своим телом волну судорог от шума наружного. Организм привычно принимает в себя сразу два пальца, привычно тело жмется назад, к чужому нагому, к твердым соскам, к губам нежным, что снились несколько раз, к глазам карим. Рукой убирает свои кудри, лезущие в глаза и в рот, и сильнее запрокидывает голову: - Поцелуй… - просит, нет, почти умоляет. Соня, не теряя и секунды, выполняет просьбу, что редки бывают в моменты близости.  Губы Сашины словно шелк, словно вино одуванчиковое, голову кружит круче карусели.  Русые волосы оказываются в плену чужих пальцев, о которых Кульгавая мечтает битый год, мечтает о них в себе. Языки сцепляются на доли секунд, ведя неравную борьбу. Соня сдается быстрее, потому что эйфория плющит не хуже довоенной наркоты. Голову кружит, пальцы практически забывают двигаться внутри тесноты и жара.  Лишь вновь движение бедрами навстречу руки напоминает об этом. Кульгавая сильнее сжимает хрупкое тельце к себе, до судорожного всхлипа, и с рывка начинает вновь усиленно двигаться внутри, рвано, громко, до дрожи воздуха. Саша глаза прикрывает, вновь прижимаясь к стеклу, что уже не охлаждает, да и вида из него нет никакого. Только кирпичная кладка. Стонет громче, чувствуя подкатывающую волну, а в какой-то момент рукой перехватывает чужую, будто бы помогая двигаться правильнее, а бедрами насаживается на чужие пальцы сильнее. Соне голову кружит сильнее, от запаха желания, от инициативы старшей, от подступающего оргазма своего, хоть и не было прикосновений никаких, кроме собственных об матрас. Снаружи снова что-то бахает громко, пуская волну содроганий по стенам, пока Кульгавая углубляет толчки, делая их прерывистее, и сгибает пальцы, растягивая всевозможно. Крючкова рассыпается всхлипами и стонами, что отталкиваются от коричневых стен эхом. Дрожит мелко, пока Кульгавая добивает своими итоговыми движениями, вколачиваясь внутрь, безжалостно, беспардонно и доминирующе. Саша взрывается, выгнувшись струной скрипичной, на очередном выстреле. Кричит хаотично, пока Соня зацеловывает ей шею, оставляя мокрые и красные следы, за что точно получит.  Пока свободной рукой сжимает шею, ограничивая кислород.  Крючкову трясет от эмоций и экстаза, она не чувствует абсолютно ничего, молчаливо позволяя младшей творить что хочет. По пальцам растекается вязкой жидкостью, пачкая матрас. Соня же неспешно движется внутри еще какое-то время, наслаждаясь хлюпающими звуками, а после, все еще не отпуская старшую, вынимает пальчики, поднося к своим губам и облизывает их медленно, ловя взглядом чужие голубые. Сашу от этого вида ведет больше, ее колени все же не выдерживают, и она садится, тут же оказываясь вновь прижатой к горячему телу, что еще не получило разрядки. Как и всегда. Как и все их встречи. - Ты офигенна как всегда. – Соня вновь целует в губы, ловя последние буквально секунды вместе. Ведь всегда Саша ее выгоняет сразу, не давая даже лишней секунды. - Ты жалкая, как всегда. – Саше возвращаются силы и равнодушие ко всему окружающему, вместе с расчетливостью. – Помоги надеть протез. Соня молча слушается, игнорируя желания своего тела как обычно.  Закрепляет ремнями сложную систему. - Благодарю.  – Коротко. Саша поправляет протез, повертев во все стороны, а потом сгибает пальцы. Внимательно смотрит на Соню, что сидит, ерзая задом по матрасу. Тот все еще сырой и пахнет желанием.  – Сядешь? Кульгавая в непонимании ловит взгляд старшей, в поисках пояснений. - Ну сядешь? На них. – И кивает на пальцы, недвусмысленно согнутые у протеза. Соня несколько секунд в замешательстве, ведь не каждый день предлагают, да и особенно Саша, которая ни разу. Крючкова видит тормознутость и правой рукой ведет по голому бедру младшей, от колена к самому центру. Едва ли задевает влагу, чем измазаны все бедра давно уже. Это как спусковой крючок действует на младшую. - Сяду. – И делает это, обхватив плечи Саши для опоры. Организм привыкает к необычным ощущениям неспешно, но с радостью для хозяйки. Непривычен холодный пластик-металл, но скоро греется от тела кипящего. Саша неумело начинает водить протезом вверх-вниз, имитируя настоящие движения, глаз не отрывая от места соприкосновения. Ворожит этот процесс. Крючкова почти не дышит, а после правую руку кладет на плечо младшей, слегка нажимая, вынуждая двигаться на металле активнее. Соня смотрит в голубые, что мутнеют вновь,  завороженно, тонет в омутах в головой, задыхается без кислорода в легких. Движется увереннее с каждым толчком, насаживается сильнее, мокнет больше. В дрожь бросает от понимания, сколько же вытекает смазки из нее. Ведь ее трахает сама Саша Крючкова. Мечта всего военного Петербурга. Ее. И только ее трахает. Пусть и слегка извращенным способом. Пусть и, похоже, единственный раз. Будто перед смертью одолжение делает. Соня стонет громче, учащая скачки, колени трясутся, чувствуя скорую разрядку, но контакт глаз не разрывает, боясь немилости.  Не замечает, как соленые дорожки появляются на щеках. На Саше ни одной дрогнувшей мышцы, ни одного изменения дыхания. Только полыхающий огонь в глазах, что разожжен Кульгавой. Что словно Луна, что светит лишь пока светит Солнце. - Кончишь для меня? – вкрадчиво, наконец-то кривя губы в наподобие улыбки оскале. Соня рвано всхлипывает, понимая, что кончит. Для Саши. Ради Саши. Все сделает. Кивает едва ли. Крючкова придвигается ближе, рукой обхватывает шею младшей, приближается к губам, что даже дышать перестали от волнения или предвкушения. Целует поверхностно, дразняще, языком едва ли касается зубов остреньких. - Ну давай, кончай, моя послушная.  – Отрывается, горячо облизывая губу верхнюю. – Чтобы слышали все в этом сраном борделе, что не только я в этой комнате голосистая. И Соня выполняет этот приказ, последний раз насадившись, и кончает громко, выгибаясь и вцепившись слишком сильно в плечи старшей. С  хлюпающим звуком и с трудом слезает с железяки, ноги трясутся, не давая нормально встать.  Несколько минут все же приходит в себя. Голова вообще не понимает, что произошло, ведь все вначале было по сценарию, но в конце – нет. - Живая? – Крючкова спустя десять минут интересуется, глядя на все еще ошалевшую Кульгавую. - Угу,  - кивает та. А после, будто очнувшись, медленно идет к двери, с пола поднимая сумку поясную, вынимает несколько купюр. – Держи, спасибо. – Сухо, ведь больше дел общих нет у них. - Что так много? – Саша пересчитывает, понимая, что цен она не повышала уже много лет. - Это за оргазм. – Слова тонут в новом ударе сверху. Саша лишь кривится на резкий звук, наблюдая, как Кульгавая одевается рывками. Подходит к ней, поправляя край майки, что задрался. Засовывает одну купюру в лифчик. - Сдачу оставь себе, на еду. Выживать еще никто не отменял. - Саш, ты заработала. Это твой хлеб. – Соня возражает, совсем не узнавая девушку. - Мне завтра этот хлеб уже не понадобится. А до завтра мне и тысячи хватит. – Целует резко в губы, отвлекая от засовывания купюры. Соня отвлекается прекрасно, обнимая за талию. - Почему? – поздно доходит смысл сказанных слов. Саша двигает Соню к двери ближе, открыв ту. - Потому что ухожу на фронт. – И закрывает дверь ровно перед носом Кульгавой. - Ты дура?  – кричит, кулаками в дверь врывается, слезы мешает с воем. – Саша, одумайся! Куда ты без руки?  - за дверью ни движения, лишь дыхание чужое едва различимо. Саша слышит, но ничего не делает. - Саш, оттуда же не возвращаются… - тихо и едва различимо, задыхаясь в истерике.