Один из нас должен победить

Шепот Мейсили едва различим: – Один из нас должен победить. Мой взгляд блуждает по длинным стеблям и острым, как наконечники стрел, листьям, по белым лепесткам, скрывающим нас от камер Капитолия. – Почему же? – шепчу я в ответ. – Один из нас должен стать худшим победителем в истории. Наплевать на их сценарии, испортить им все торжества, поджечь Деревню победителей. Отказаться играть в их игру. После смерти Бака, Цикория и Халла от яда переродка мы расположились неподалёку, там, где, в наших представлениях, не было камер – в густых зарослях. Мейсили напротив меня молча управлялась с крекерами и фасолью, найденными в рюкзаке погибших новичков, я же долго не мог проглотить и кусочка, размышляя над недавним нашим разговором. Странно, что тот смысл, который нечаянно донесла до меня Мейсили, не дошёл до меня раньше, с того самого момента, как я оказался на временной площадке у Дома Правосудия: хоть каждый, приложивший руку к этой с самого начала обречённой на провал революции, заслуживал выбраться с арены, в живых из нас останется только один. Всё это никак не укладывалось у меня в голове. Мейсили – живая и обыкновенно стервозная, - сидела передо мной, но в следующие часы может оказаться зверски убитой. Уже несколько дней я жил с осознанием, что это было бы худшим из возможных вариантов, ведь Сноу бы никогда не позволил мне победить после того, что я натворил, и среди четырёх остальных участников не было того, чьей победы я желал бы больше, чем её. Отчего-то это понимание меня успокоило: бессилие над моей судьбой облегчило моё бремя, ведь всё равно это закончилось бы моей гибелью. Всё, что мне оставалось – лишь защищать Мейсили, которая и без того смогла бы дать фору любому из профи. После всех пережитых ужасов на арене, что будут продолжаться до самого конца, мне стало всё равно на Ма, Сида и даже на мою возлюбленную Ленор Дав: все они были в безопасности, и единственным, что смогло бы пошатнуть их жизни, был я, запертый на этой арене, с болью в носу от иглы дикобраза. Игры подходили к концу, и вместе с ними – время, отведённое мне Сноу. Я знал, что он готовит мне что-то особенное, но отчего-то не боялся – в последнее время я вообще не узнавал себя. Слишком жестоким, слишком бесчувственным я стал за последнее время. Вспоминая о том, как я убил сразу двух профи, мне невольно становилось стыдно перед родными: за свою жизнь или нет, я убил. Конец близился, и я это чувствовал. Даже в воздухе ощущалось предвкушение финальной битвы – будет ли она между трибутами или переродками? Каким я буду по счёту? Я старался думать не о собственной смерти, а о настоящем. Сейчас, когда, быть может, в последний раз вечерело на арене, я впервые позволил себе залюбоваться на эту природу, и то, что всё красивое здесь было смертельным, лишь придало ей ещё большего очарования. Языки пламени костра, разделявшего нас, тянулись ввысь, и я иногда поглядывал сквозь них на Мейсили. Сами собой ко мне наведались мысли о Ленор Дав – не столько утешающие, сколько взывающие к совести. Я был уверен, что всё это из-за того безумного напряжения, что наверняка испытывал каждый оставшийся в живых трибут, но я больше не чувствовал любви к ней. Разумеется, тёплые воспоминания о ней и её гусях придавали мне сил, но мне не хотелось выиграть ради неё. Ленор Дав как-то совсем неожиданно вышла на второй план по сравнению с Голодными играми. Теперь она была призраком в моём понимании, призраком прошлого. Больше я никак не мог повлиять на её судьбу, ведь вскоре должен был умереть. Эти воспоминания, они словно были из другой жизни, идеальной, но невозвратимой. Никогда больше я не увижу Ленор Дав – в моменте эта мысль неприятно кольнула, но после это показалось даже к лучшему. Мне вспомнились слова президента Сноу: «– С другой стороны, есть и плюсы. Без тебя Ленор Дав и твоя семья проживут долгую и счастливую жизнь». И правда ведь! В этих играх никогда не бывает победителя! Последними людьми, кто остался в моей жизни, была Мейсили и остальные три трибута. Если Ленор Дав теперь казалась эфемерным призраком, то Мейсили – наверняка последний мой союзник в Квартальной бойне, была вполне реальна. За всё время нашего союза я сильно призязался к ней - должно признать, не как к сестрёнке, коей я часто её дразнил. Можно ли было меня винить за симпатию к девушке, заботившейся о моих ранах, делящейся со мной едой и оружием и проводящей со мной долгие дни и ночи, прикрывая мною спину, к последней, кто напоминал мне о доме? Только на играх, когда маска стервозности спала с лица девушки, я смог разглядеть в ней нечто, притягивающее меня к ней. Только после того, как я с удивлением начал её уважать, я стал замечать, насколько Мейсили была красива – возможно, даже красивей Ленор Дав. Эта её манера носить украшения и заплетать косички в волосах оказалась для меня до жути привлекательной, хоть я тогда всё ещё продолжал скрывать это от самого себя. Её блондинистые волосы, ранее вызывавшие во мне только презрение, ведь они встречались только в районе торговцев Дистрикта-12, впервые стали казаться мне мягкими, шелковистыми, словно бы раньше я не любил больше всего рыжевато-тёмные кудри своей девушки. Сейчас, с грязными спутанными волосами, синяками под глазами от бессонных ночей, раной на щеке от иглы дикобраза и безобразными руками: по нежной, белёсой ранее коже проходили шрамы от плети Друзиллы, следы впившихся в кожу божьих коровок и ожогов во время извержения, - она выглядела красивей, чем когда-либо. Её голубые глаза сверкали в закатном солнце, словно не видели всего того, что происходило во время Голодных игр. А в голове всё прокручивались её недавние слова: - Именно! Мы нарисуем свои плакаты. И я знаю, где можно достать краску! – Мейсили протягивает мне согнутый крючком мизинец, как мы делали давным-давно, на школьном дворе. – Поклянись! Я цепляю его своим мизинцем, и наши пальцы крепко сжимаются. <…> – Один из нас нарисует плакаты. Мейсили была рядом, и она была своей. Теперь по-настоящему, когда от меня, равно как и моя – от неё, зависела её жизнь. Сейчас, когда меня ожидала смерть, я ощущал себя безумцем от того, что лезло в мою голову: я всерьёз думал о том, чтобы овладеть ей здесь, где не было камер. И всё же я мешкал перед тем, чтобы начать разговор. Вообще, я оставался девственником – мне никогда не казалось, что им я и умру. Мы с Ленор Дав никогда не уединялись, отчасти от того, что боялись всего, что хоть как-то было связано с близостью, как всякие малолетки. Однако сейчас, будучи посреди самой опасной и смертоносной арены и ближе к смерти, чем когда-либо, единственным, что я хотел – было сделать всё, чтобы умереть достойно, а не как сделали те семнадцать новичков в Битве у Рога Изобилия, даже не успев толком ничего осознать. Да, я мог считаться безумным за такие мысли, но кого в моём положении не соблазнит отсутствие лишних глаз? Я чувствовал вину, перед Ленор Дав за измену и перед собой за то, что из-за игр превратился в животное. - Мейсили, - окликнул я её, переводя взгляд с луга на девушку. «Да?» - ответила она, не отвлекаясь от еды, и я продолжил, таким тоном, будто разговариваю о погоде: - Ты девственница? На мгновение та взглянула на меня, но затем вновь опустила взгляд на еду. Отчего-то её совсем не смутил этот вопрос, и девушка, прожевав последний крекер, ответила: - Конечно. Сам подумай, кто бы стал со мной спать? - Странно об этом говорить, но никто из нас не надеется выиграть игры, хоть мы и поклялись друг другу. Всё постепенно теряет смысл: какая разница, что приключилось на арене, если итог этому один? Камеры не направлены на нас и прослушки нет. Если бы мы захотели, мы бы сделали здесь что угодно, и никто, кроме нас, об этом бы не узнал. А затем, если они захотят, мы оба умрём – или один из нас. Честно говоря, если бы я мог делать ставки, я бы поставил на Силку. - Что ты имеешь в виду за всеми этими словами? – она теперь смотрела на меня, неотрывно и с такой болью во взгляде, что мне показалось, будто я её чем-то обидел. - Ты знаешь, что. Извини, если смутил тебя, но почему бы не развлечься напоследок? Я подошёл чуть ближе к ней и уселся прямо напротив, так, чтобы нас разделял контейнер с фасолью и изюмом. Выражение лица Мейсили было смешанным, будто она не знала, какую эмоцию изобразить. Через несколько секунд, однако, когда я уже хотел что-либо добавить, она неожиданно накрыла мои губы своими, и мы слились в жадном, голодном поцелуе. Так прошло несколько минут, прежде чем стало понятно, что на этом не закончится. Чтобы, стоя на коленях, случайно не попасть в объектив камеры, я повалил её на землю, совсем рядом с костром. Мейсили льнула ко мне, будто мгновение назад не выглядела смущённой, не строила из себя невинную дуру. Я, совсем перестав стесняться, скользнул рукой под её одежду, пробираясь рукой по бедру. Это движение было до боли неловким, ведь ещё никогда мне не доводилось трогать девушку таким образом. Мейсили не сопротивлялась, и я слышал едва различимые стоны, скорее хныканье, в моё ухо. Её горячее дыхание обожгло кожу, и я не сдержал дрожи в теле. Я стал целовать её шею – она сдавленно вздыхала, стараясь не шуметь. Какое же шоу мы, должно быть, устраивали Капитолию, если здесь всё же были установлены камеры! И какое же шоу начнётся, если в такой момент на нас нападёт Силка или Марита! Всё происходило быстро и, должно признать, довольно бесчувственно. Нет, я не любил Мейсили, однако было в ней что-то, что пересиливало мою былую любовь к Ленор Дав. Наверное если бы не случилось той Жатвы, и мы неведомым образом стали бы друзьями, я бы никогда не испытывал к ней той страсти, что испытывал сейчас. Должно быть, Мейсили думает о том же. Сейчас же мы были настолько исступлены, настолько измождённы и отчаянны, что накинулись друг на друга, как дикие животные, коими нас сделал Капитолий, в попытке хоть как-либо облегчить свою участь. Но каждый из нас в глубине души знал, что это будет лишь моментным, губительным удовольствием, и либо отдалит нас впоследствии ещё дальше, чем было до Жатвы или сблизит настолько, что один не справится с гибелью второго. И всё же, мы продолжали. Я был сверху, и пригнулся так, чтобы практически обнимать Мейсили. Должно быть, я был слишком груб, но та не проронила и слова: от её привычной язвительности не осталось и следа. Мы целовались, и её губы были меньше и холоднее, чем у Ленор Дав, но было и в этом что-то обворожительное. Я старался не причинять ей боли, но и не уделял этому значительного внимания. Возможно, нам обоим нужна была нежность, но за всё это время мы так по ней изголодались, что не смогли выразить её иначе, как эту дикую, почти жестокую страсть. Если бы кто-то всего месяц назад рассказал мне о том, что я пересплю с Мейсили Доннер, я бы посмеялся ненормальному в лицо. Я чувствовал, что девушке это действительно нравилось: со временем влаги становилось всё больше. На мгновение я ощутил себя в Дистрикте-12, на Луговине, где трава была почти такая же яркая, как здесь, будто бы всё это было лишь школьной шалостью, подростковой забавой. Но на деле, это не было ни шалостью, ни даже «плакатом», а лишь последним проявлением человечности, последним удовольствием. Даже если кто-то из нас победит, мы никогда не будем счастливы, как могли бы быть. Мы разделяем это горе. Всё это нелепое, животное соитие – лишь символ нашей обреченности, ведь мы были обречены ещё тогда, когда впервые взошли на временную площадку у Дома Правосудия. Я посмотрел ей в глаза, и вдруг проникся к ней искренней жалостью: Мейсили, всегда гордая и высокомерная, никогда не подпускающая к себе никого, сейчас совокупляется с таким отбросом, как я – сыном прачки, бутлегером, и просто негодяем. Отчаяние – вот что опустило её до такой низости! Когда мы закончили, почти стемнело, и вскоре заиграл гимн. Среди погибших трибутов были Рингина и Отем, а за ними - Бак, Цикорий и Халл. Оставалось всего пятеро, и это означало, что Мейсили как можно скорее захочет расторгнуть союз. Меня уже это не волновало: мой разум был чист и безмятежен, и смерть  была скорее освобождением, чем трагедией. Слова Мейсили прозвучали острым ножом по сердцу: - Один из нас должен победить.