Синдром Сикорски

После разговора с Тесеем прошло несколько часов, а Брут всё ещё не находил себе места, блуждал по комнате из угла в угол, даже не включив свет после захода солнца. Нервно кусал губы, иногда прислонялся лбом к прохладной стене и, прикрыв глаза, стоял, пытаясь унять сбившееся дыхание. Архонт отключил контроль эмоций на браслете – большое спасибо, это так помогает собраться с мыслями! «Избегайте стрессовых ситуаций»… звучит как издевательство. Им и является. «В твоих руках твоё и наше будущее, Брут», – он отлично понял, чего от него ждёт Тесей. Он почти видел, как, зазвенев, рушится всё то, что предыдущие поколения построили с таким трудом, размеренная мирная жизнь разлетается на части от одного неловкого движения. Вчера они видели, к чему приводит свобода без ограничений. Нельзя, нельзя допустить повторения катастрофы… Брут был полностью согласен с Тесеем. Нужно сохранить систему. Но почему, почему ценой спокойствия полисян стала жизнь его лучшего друга? Это настолько чудовищно, что Брут всё ещё не мог до конца поверить в приказ Тесея уничтожить Икара, если тот не отречется от своих идей. А этот идиот не отречется! Они вместе не первый год, и Брут отлично знал этот упрямый блеск в глазах друга, только сейчас всё гораздо серьёзнее, чем при споре о какой-нибудь ерунде вроде преждевременности испытаний нового гаджета. Какой простой и беззаботной была его жизнь до этого момента! До появления этих… крыльев. Этих проклятых Изгоев, которые заморочили Икару голову и толкнули на предательство... От ярости и бессилия Брут врезал кулаком по стене. Нахлынувшая боль в костяшках пальцев ничем не помогла. Брут осел на пол, привалившись спиной к стене, и уронил голову на руки. Почему он не смог спасти друга, переубедить? Не нашёл правильных слов? Не правильно оценил серьёзность ситуации? Был недостаточно… да, снова недостаточно. Он постоянно старается изо всех сил, но из раза в раз ему чего-то не хватает… всегда второй, очень способный, но не лучший. И вот опять провалился. Брут провел ладонями по лицу, отгоняя чувство безнадёжности. Времени оставалось мало, надо перестать жалеть себя и что-то придумать. Ну почему Тесей поручил решать проблему именно ему? Почему снова он крайний, почему он должен выбирать? Впрочем… почему вообще он должен выбирать? Брут быстро набрал номер Икара. *** Как он и предполагал, Икар ни в какую не соглашался ни остаться в Полисе, ни улететь прямо сейчас, не дожидаясь утра. Брут был в отчаянии: –Тебя я должен буду остановить. Любой ценой, слышишь, остановить! – он почти срывался на крик, а этот мечтатель всё равно твердил, что должен лететь. И смотрел так… уверенно. «Ну ты же Брут» – вечная его присказка, когда нужно переложить дела на плечи друга. Вот и в этот раз смотрел, будто был уверен, что приятель примет правильное решение. Да с чего он взял, что Брут не способен предать? – Пусть каждый делает то, что должен. – Но почему, Икар!? – Людям нужна свобода. Те, кто прозрел, больше не смогут жить, как прежде. Им нужны крылья, Брут! Им нужна свобода! – Ты понимаешь, почему Тесей против того, чтобы вы улетали? – Он попросту боится, это глупо. – Нет, Икар. Он видел больше, чем мы, и все его решения, ограничения написаны кровью. Помнишь, ещё на презентации крыльев он говорил, что кто-нибудь захочет для себя иной доли и посеет хаос? Разве то, что устроил Персей – не прямое тому подтверждение? Он был прав, а значит, и сейчас не зря беспокоится. Останься, Икар, прошу тебя! Друг печально улыбнулся. Посмотрел с сочувствием, как на испуганного ребенка. Будто умнее Брута и Тесея, и постиг что-то, чего им не ведомо. – Всё это случилось не из-за того, что людям дали свободу, а из-за неумения ей правильно пользоваться. – Вот именно! – Бруту впервые за вечер показалось, что он нашёл выход. – Давай придумаем, как их научить. Ты и я, вместе, как раньше! И потом, когда проведём исследования психики, составим обучающий курс, постепенно… – Ты так ничего и не понял, – грустно вздохнул Икар. – Свободе нельзя научиться, оставаясь под контролем браслетов. Это как крылья с ограничением: научиться летать можно лишь, сняв их. Нельзя быть свободным на треть или наполовину! Брут снова начинал раздражаться. – А о последствиях ты подумал? Сколько будет разбитых витрин, покалеченных людей? Свобода – это, конечно, звучит красиво, но сопутствующий ущерб… Сняв ограничения, ты таких дров наломаешь… прямо как этот… Каммерер! Аналогия пришла внезапно, из книжки, которую они читали лет в двенадцать, скачав в приютской библиотеке. Брут любил старые книги, а эту историю запомнил надолго: благодаря ей он, наверное, впервые понял, что у любого действия есть хорошие и плохие последствия, поэтому так важно мыслить системно. Как радостно было читать о победе Максима Каммерера, которому удалось уничтожить телецентр, и каким шоком оказались слова Странника о том, что теперь многие умрут от ломки после отключения излучателей, от голода и нападения вражеской армии, о том, что в таком хаосе будет сложно помочь жителям справиться с навалившимися проблемами… Да и автономные излучатели никуда не делись, а Максим о них просто забыл. Так глупо! Сколько ещё добрых идей повернутся в профиль злом и новыми катастрофами… По вине идеалистов, не оценивающих последствия. – А что не так с Каммерером? – вывел его из раздумий Икар. – Ты разве не помнишь, о чём ему рассказал Странник? – поднял брови Брут. – Максим разрушил результат многолетней работы Прогрессоров, которые тоже хотели помочь, но постепенно, и планировали убрать излучатели после того, как решат основные проблемы. – Разрушил, – Икар кивнул. – Он многого не учёл, ты прав. Но помнишь, чем заканчивается книга? Он сказал, что поможет всё исправить, и ни за что не допустит создания нового Центра, даже с самыми лучшими намерениями. – Но разве не лучше было бы, пойди всё по плану Прогрессоров? Пусть медленно, но под контролем, чтобы избежать жертв… – Ты не понимаешь, – с тоской пробормотал Икар. – Ты правда не понимаешь, и, наверное, не сможешь… Так жаль… *** Ему так и не удалось переубедить друга. Бывшего лучшего друга… Брут ощущал, словно с момента появления идеи создания крыльев между ними пролегла трещина, и он не успел заметить, как она превратилась в широкую пропасть: увидеть друг друга можно, но не докричаться. Он чувствовал странную опустошенность и безразличие, будто на него надели самый суровый медный браслет, а не сняли все ограничения. «Вот и всё», – думал Брут, – «Я его не остановлю, не смогу переубедить…» Сложно выбирать между дружбой и долгом. Но если дружбы не осталось… Брут вновь подошел к своему рабочему столу, на котором скромно стояли емкости со взрывчаткой. Так просто: повесить одну из них на крылья, принести Икару, который обещал улететь вопреки рассказу Брута о том, что он должен будет остановить его любой ценой… Но почему? Неужели так верит в Брута? Считает, что тот сломает свою жизнь, а не Икара? Брут со злости пнул стул, и тот жалобно скрипнул, отъехав к стене и ударившись об неё. Ещё вопрос, кто из них предатель! Брут, который пытается спасти друга, или Икар, отрекшийся от Полиса, от Тесея, и снова перекладывающий на Брута свои проблемы… И всё равно он не мог, не мог заминировать эти проклятые крылья! Пусть даже его друг, по мнению Архонта, стал опасен для общества… Тесей говорил: «Это наш удел – сделать сердце каменным, чтобы не смотреть, замерев от ужаса, как небесный свод, зазвенев, обрушится». Так имеет ли Брут право сохранить свою совесть чистой, если ставки так высоки? Речь идет не только о его жизни и карьере, но и о многих других людях. Если Рудольф Сикорски смог переубедить Каммерера, и тот стал его учеником, то Икара, похоже, больше никто не переубедит, и его можно остановить только силой… – Сикорски… – пробормотал Брут, пытаясь уловить ускользающую мысль, – …синдром Сикорски! Он шумно выдохнул и быстрой походкой двинулся к стеллажу с книгами. Бумажные книги стоили очень дорого, но Брут мог себе их позволить, и собрал небольшую коллекцию антиквариата: мифология, научная фантастика, философия… ему нравилось прикасаться пальцами к пожелтевшим, местами поврежденным страницам, сравнивать их с новыми, вклеенными в некоторых местах вместо утраченных. Истрепанные переплеты носили память о мире, которого он никогда не видел. Они напоминали ему, насколько хрупка реальность, в которой он живёт, и вызывали желание защитить её. У Брута имелось несколько книг из цикла Полудня. Когда-то он решил приобрести именно их, потому что в детстве его вдохновил взгляд на мир писателей, живших за столетие до катастрофы, во времена, когда наука была гораздо менее развита. Они мечтали о том, каким станет будущее, и Брут надеялся, что его потомкам всё же удастся создать свой идеальный мир. В какой-то мере именно истории о Кондратьеве, Комове, Горбовском, зажгли в нём желание заниматься наукой, чтобы сделать будущее чуточку ближе. Когда ему напоминали, что у мальчишек из приюта перспектив нет, он представлял, что они с Икаром – учащиеся Аньюдинского интерната, как Атос и Капитан, и обязательно достигнут того, о чём мечтают. Но сейчас было важно не это. Осторожно проведя пальцем по шершавым книжным корешкам, Брут вытащил «Жука в муравейнике», сел на пол рядом со стеллажом и раскрыл книгу ближе к концу. Знакомые строчки вызывали озноб. Он помнил, чем всё кончится для Льва Абалкина, но перечитывал, чтобы понять. — Мальчик, — сказал Сикорски почти нежно, — ты думаешь над этим едва полчаса, а я ломаю голову вот уже сорок лет. И не только я. И мы ничего не придумали, вот что хуже всего. И никогда ничего не придумаем, потому что самые умные и опытные из нас — это всего–навсего люди. Брут отложил книгу, прикрыл глаза. Очень похожая история… пожилой и мудрый руководитель, который хочет защитить человечество, и непредсказуемый юноша, имеющий опасный потенциал. Договориться нельзя. Можно ли убить? Допустимо ли это ради общего блага? Я дошел до того, что, старый дурак, радуюсь, что мы не уничтожили этот проклятый саркофаг сразу же, в первый же день… Вот тагоряне уничтожили — и посмотри теперь на них! Этот жуткий тупик, в который они уперлись… Может быть, это как раз и есть следствие того самого разумного, самого рационального поступка, который они совершили полтора века назад… Но ведь, с другой–то стороны, сами себя они в тупике не считают! Это тупик с нашей, человеческой точки зрения! А со своей точки зрения они процветают и благоденствуют и, безусловно, полагают, что обязаны этим своевременному радикальному решению… Брут усмехнулся. А что если он – как тагоряне? Икар тоже твердил ему про тупик, клетку, которую Брут таковой не считает и живёт себе счастливо. Точнее, жил… но что может быть дурного в том, чтобы стремиться поступать разумно и рационально? Мы дети разума и логоса, нужно стараться избегать лишних чувств, быть отрешенным, справедливым. В душе снова больно кольнуло. Неуместные чувства… Лия… Его слабое место. Она выбрала другой путь, цинично проманипулировала, уговорила Брута снять с неё браслет, и, довольная, куда-то убежала. Что ж, ещё одно доказательство того, что эмоции пользы не приносят, и ему следует от неё отдалиться. Но всё-таки есть разница между человечностью Лии и человечностью Горбовского, и вторую Брут выжечь в себе не мог. Всё ещё считал недопустимым. — Мы все устали, Мак, — проговорил он. — Как мы все устали! Мы уже больше не можем думать на эту тему. От усталости мы становимся беспечными и все чаще говорим друг другу: «А, обойдется!» Раньше Горбовский был в меньшинстве, а теперь семьдесят процентов Комиссии приняли его гипотезу. «Жук в муравейнике»… Ах, как это было бы прекрасно! Как хочется верить в это! <…> Никакого вреда! Не суетитесь, муравьи! Все будет хорошо… А если это не «Жук в муравейнике»? А если это «Хорек в курятнике»? Ты знаешь, что это такое, Мак, — хорек в курятнике?.. А если всё-таки жук? Неужели из страха, из предположения, можно совершить убийство человека, пока он не совершил ничего по-настоящему страшного? Да, Икар хочет забрать с собой недовольных, но, возможно, так будет даже безопаснее: бунтари улетят, и все их силы будут уходить на попытки выжить в неуютном мире. Да и как они смогут навредить Полису, даже имея в качестве предводителя гения? Будут совершать диверсии на крыльях со снятыми ограничениями? Так это и изнутри города можно устроить, обойдя контроль браслета холодным расчётом… Брут откинул голову назад и закрыл глаза, ощущая затылком прохладный металл стеллажа. Как хочется верить, что Икар и его товарищи окажутся безобидными… и как страшно жить изо дня в день и предполагать, что из-за Купола может прийти нечто опасное, враждебно настроенное. Кто-то настолько разрушительный, что по сравнению с ним нынешние Волки покажутся милыми щенятами. А ведь Тесей, наверное, думает об этом постоянно. Они с Бардом выстраивали город из ничего, помня о бандах Мародёров, которые, несмотря на продуманную защиту, однажды прорвались внутрь. Со стороны Тесей кажется могучим Атлантом, но как ему, должно быть, тяжело нести бремя ответственности. И как больно, когда близкие это не ценят и отрекаются от него. — Мерзавцы! Сорок лет они у меня вычеркнули из жизни! Сорок лет они делают из меня муравья! Я ни о чем другом не могу думать! Они сделали меня трусом! Я шарахаюсь от собственной тени, я не верю собственной бездарной башке… Ну, что ты вытаращился на меня? Через сорок лет ты будешь такой же, а может быть, и гораздо скорее, потому что события пойдут вскачь! Они пойдут так, как мы, старичье, и не подозревали, и мы всем гуртом уйдем в отставку, потому что нам с этим не справиться. И все это навалится на вас! А вам с этим тоже ведь не справиться! Брута била нервная дрожь. Он перебрался с книгой в кресло и завернулся в плед, чтобы согреться. Атлантом быть тяжело. Пожалуй, даже непосильно в одиночку. Атлант в ответе за всех, ради общего блага он жертвует собой и другими. И всё же… — Стояли звери около двери, — повторил он настойчиво. — Стояли звери… И тогда Майя Тойвовна Глумова закричала. Всё же есть границы, которые нельзя переходить. Как там говорил Бард? «Оставайтесь людьми»? Впервые за этот день Бруту стало легче. Возможно, он ошибется, и сильно поплатится за свой выбор, но решение дать Икару ещё один шанс казалось ему правильным. Завтра Брут поговорит с Тесеем и изложит ему свою точку зрения. И примет все упрёки за неповиновение. И предложит помощь. А потом будет расплачиваться за свой выбор, в меру своих сил поддерживая небосвод, работая на безопасность и процветание Полиса. И «Жука в муравейнике», и «Далекую Радугу» Архонту принесёт, если вдруг тот не читал. Потому что в кого мы превратимся, если не будем прислушиваться к Горбовскому?