¿Qué hora son, mi corazón?

Чан не уверен, от чего именно он просыпается: от соблазнительного запаха выпечки, стремительно распространяющегося по комнате, пустоты в кровати или подозрительной тишины. Он сонно моргает, прислушиваясь. Дело в том, что в их квартире никогда не бывает тихо, и отсутствие любого шума — грохота мебели, звона посуды, криков или смеха — означает, что все жильцы или внезапно испарились, или что-то задумали. Потягиваясь, Чан ставит на второе, потому что тишина слишком неестественна и вряд ли бы в пустом доме так вкусно пахло пирогом с яблоками и корицей. Поэтому, удобно подтянувшись на подушке выше к изголовью кровати, он берет с тумбочки книгу, которую всегда читает по выходным, чтобы отдохнуть от телефона, и принимается ждать. Время идет: глава заканчивается, а глаза побаливают от сухости; простынь под ним нагревается слишком сильно, и в конце концов Чану начинает нестерпимо хотеться в туалет. Поэтому он натягивает на себя домашние шорты, пренебрегая майкой, и осторожно приоткрывает дверь в коридор. Ему удается пройти ровно три шага, прежде чем торопливые шаги настигают его со спины и кто-то закрывает ему глаза мокрыми ладонями. От неожиданности Чан дергается. — Никаких вопросов, — предупреждает шепот на ухо, и Чан догадывается, что за ним стоит Феликс. Он открывает рот, чтобы спросить, можно ли ему хотя бы пройти в ванную, но тут же закрывает, вспоминая, что ему только что сказали не задавать вопросов. К счастью, Феликс принимается осторожно вести их в нужную сторону, и Чан чувствует, как его бережно заводят в темную комнату, прежде чем открыть глаза и спешно закрыть дверь. Через секунду включается свет. Пока Чан принимает утренний душ, бреется и наносит на лицо семиступенчатый уход за кожей, к которому его приучил Чонин, он ловит себя на том, что не перестает улыбаться. Раньше он не любил сюрпризы: когда детская радость от любой подаренной безделушки начала сменяться подростковым скептицизмом, а потом и взрослой рациональностью, Чан перестал испытывать неописуемый восторг от подобных знаков внимания. Он всегда выражал благодарность, даже если подарок ему не нравился, но зачастую обычной вежливости не хватало: почему-то его бывшие партнеры и друзья считали, что даже самая бесполезная вещица должна привести его в восторг. Чан таким человеком не был. При всей своей большой любви к людям, он не мог заставить себя врать им в лицо, просто чтобы соответствовать ожиданиям. Поэтому с некоторых пор Чан начал просить своих знакомых всегда согласовывать с ним подарки и никогда, никогда не устраивать ему сюрпризы. Однако кто сказал, что это остановит его парней? Едва Чан задумывается о том, что пора бы выпустить его из ванны, в дверь стучат. Так как в их квартире не существует концепции замков, человек с той стороны беспрепятственно приоткрывает дверь, чтобы через образовавшуюся узкую щелку просунуть маску для сна. Чан фыркает, но послушно надевает на себя плотную черную ткань с леопардовым принтом на внешней стороне — обычно эта маска циркулирует между Джисоном, Чанбином и Минхо, но догадаться, кто принес ее, довольно сложно: они часто одалживают и используют вместе вещь, которую купил кто-то один. Убедившись, что ему ничего не видно, Чан стучит в дверь в ответ. Через несколько мгновений его руки обхватывают теплые шершавые ладони. Человек безмолвно ведет его через квартиру, и Чану приходится переступать мелкими шажками, чтобы не споткнуться о порожки или валяющиеся на полу вещи. В конце концов они добираются до кухни — по крайней мере, по внутренним ощущениям Чана — и садятся на кресло-мешок, которое стоит у них в углу около холодильника. «Проводник» не покидает его, оставаясь приклеенным рядом и нежно поглаживая чуть сбитые после тренировок костяшки его пальцев. Здесь очень вкусно пахнет кофе; настолько, что у Чана коротко, но громко урчит живот. Тут же раздается чей-то прерывистый вздох, кто-то принимается звенеть посудой, и по количеству шаркающих и топающих ног Чан понимает, что на кухне, похоже, собрались все. Довольно забавно ориентироваться только на слух, и чем больше внимания Чан уделяет звукам, тем расслабленнее становится, ощущая накатывающую волнами сонливость. Спустя некоторое время молчания в его левую руку аккуратно втискивают холодный стакан, а в правую — что-то в бумажной обертке. Чан задумчиво принимается жевать: «что-то» оказывается сэндвичем с овощами и куриной грудкой, а напиток — арбузным смузи. Он удивленно мычит: буквально вчера он вскользь упомянул, что последние дни мечтает об арбузе, а сегодня его парни уже его балуют. Один из них, позабавленный его реакцией, тихо смеется; кто-то другой, проходя рядом, ласково целует в макушку и шепотом желает приятного аппетита. — Чани-хен, — вдруг звучит голосом Сири, и Чан едва не давится от неожиданности. — Доброе утро. Когда ты закончишь завтракать, пожалуйста, оденься для прогулки. Не снимай маску. Собственное имя, произнесенное роботом, звучит так чуждо, что на мгновение Чан даже ежится. Тем не менее, рукой, освободившей от сэндвича, он показывает «окей», и спустя еще пару минут отдает опустевший стакан в возникшие из ниоткуда руки. «Проводник» не дает ему раскрыть рот и хотя бы поблагодарить за завтрак: они спешно встают, будто действительно куда-то торопятся, и Чана уводят обратно в его комнату. Убедившись, что дверь за ним закрылась, он ненадолго снимает с себя маску и жмурится. Смахивая в сторону подозрительно большое количество уведомлений на телефоне, быстро проверяет прогноз погоды, чтобы выяснить, что длинные шорты и худи вполне сойдут для сегодняшних плюс двадцати. Шкаф кажется необычно пустым, но Чан не обращает на это особого внимания: его парни любят таскать его одежду, а Чан любит смотреть на своих парней в своей одежде, так что обычно все остаются довольны. Попытавшись уложить свои кудрявые после сна волосы (и потерпев поражение), Чан надевает маску обратно и на ощупь выходит в коридор. В этот раз его берут под руки двое; на щеки с обеих сторон опускаются невесомые поцелуи, чьи-то волосы коротко щекочут лицо и тут же исчезают, оставляя за собой аромат одного из их шампуней. Чан пытается наклониться, чтобы поцеловать хоть кого-то в ответ, но встречает только тихий смешок над ухом и остается ни с чем. Ему ничего не дают сделать самому: надевают на него кроссовки, одергивают задравшееся худи; кто-то пытается пригладить ему волосы, но, судя по раздраженному вздоху, не преуспевает. На лифте они спускаются в холл первого этажа. Чану любопытно, встретят ли они кого-то из соседей, потому что тогда личности его сопровождающих раскроются — они всегда здороваются со своими соседями; но в холле тихо, и даже когда они выходят на крыльцо, то продолжают хранить молчание. Шепотки ненадолго вспыхивают, когда они спускаются с тротуара на проезжую часть и застывают на месте. Он слышит вздох, очень характерный для Сынмина; затем кто-то открывает дверь в машину и аккуратно, направляя его тело и придерживая за макушку, утягивает Чана внутрь. Двери то открываются, то хлопают, и Чан теряет счет людям, которые садятся в машину вместе с ним. Кто-то перегибается через него, чтобы вытянуть ремень безопасности и пристегнуть его, и Чан не сдерживает смешка: он сам настолько втянулся в игру, что даже не подумал сделать это самостоятельно. Заводится двигатель, и автомобиль выезжает на шоссе. Чан думает о том, что с со стороны его парней довольно продумано заранее подогнать машину к подъезду, потому что если бы они вели Чана по подземной парковке, то все вместе бы убились — слишком много препятствий. Но эта мысль быстро испаряется, оставляя голову блаженно пустой, потому что долгое нахождение с закрытыми глазами все же дает о себе знать: Чан медленно, но верно проваливается в дремоту. Он сползает на чье-то плечо; судя по росту и тому, что лечь было удобно, рядом с ним сидит или Хенджин, или Сынмин… — Чан-а, пора вставать, — хихикает кто-то, ласково тряся его за плечо. — Ну же, хен, просыпайся. Нехотя открывая глаза, Чан сперва удивляется темноте. Понимание происходящего возвращается, когда его с ворчанием тянут за руки куда-то вбок. — Осторожно!.. — восклицают рядом, но поздно: спросонья Чан не соображает, что они выходят из машины и нужно наклонить голову, поэтому болезненно сталкивается затылком с проемом двери. Он айкает и скулит от боли. Возможно, намеренно драматично, чтобы его пожалели, потому что с самого утра Чану не додали объятий и поцелуев. А физический контакт необходим ему для поддержания адекватного функционирования организма. Это работает: чьи-то бережные руки прижимают его к себе, гладят по голове, и Чан расплывается от удовольствия. Кто-то шепотом переругивается на фоне. Шурша гравием, подъезжает еще одна машина, и из нее выходят оставшиеся парни, как предполагает Чан. Хлопает багажник, шелестят пластиковые пакеты — в общем, что-то вокруг происходит, пока Чан наслаждается долгожданными объятиями и не беспокоится ни о чем. Его вечно тревожный мозг очень редко успокаивается так, как сейчас, поэтому Чан рассчитывает получить от момента все, что может. Суета понемногу утихает, и вскоре Чана снова берут за руки с двух сторон и куда-то ведут. Кажется, они идут довольно долго, хотя на самом деле его мозг может просто обманываться, неспособный видеть окружающий мир. Сначала под подошвой кроссовка ощущается твердость обычного асфальта, но потом она сменяется неровностью более мягкой почвы. Так или иначе, когда они добираются до нужного места и вновь останавливаются, городской шум исчезает где-то вдали, оставляя после себя мирный шелест деревьев и сочный запах травы. — Подожди здесь, — ему осторожно надавливают на плечи, призывая сесть; Чан, практически не задумываясь, слушается и оказывается на раскладном походном кресле, которое Минхо обычно возит с собой на кэмпинг. Он с любопытством прислушивается к возобновившемуся копошению. Он по-прежнему не знает, что именно спланировали его хитрецы, но понимает, что они выехали в какой-то городской парк на пикник. Это самая осознанная мысль, которую позволяет себе Чан, потому что не хочет заранее разгадать сюрприз. Вместо этого он принимается насвистывать какую-то песенку, недавно услышанную по радио, чем вызывает у кого-то из своих парней смешки и фырканье. Ориентироваться только на звуки все еще кажется забавным. Чан понимает, что кто-то расправляет и стелет на траву плед; кто-то с шипением откручивает крышку газировки; еще рвется сразу несколько пластиковых упаковок. Слышно, как совсем рядом разворачивают фольгу, после чего начинает очень соблазнительно пахнуть мясом. Кто-то постоянно шепчется, что-то роняет или матерится. — Чани-хен, — торжественно и громко провозглашает Феликс; Чан аж дергается от неожиданности. — В этот особенный день мы приготовили тебе несколько сюрпризов! Кроме одного большого, каждый из нас подготовил тебе подарок, но… Он внезапно замолкает. Кто-то шушукается. Один человек тяжело вздыхает; Чану все еще думается, что это Сынмин. Но дело не в этом. Дело в том, что с каждым новом словом Чан чувствует себя все запутаннее и смущеннее, потому что он совсем не понимает, о каком особенном дне говорят его парни. Скорее всего, его вытянувшееся в недоумении лицо и заставляет Феликса остановиться. — Хен, — звучит укоризненный голос Джисона. — Ты что, правда не помнишь? Чан поворачивает голову в его сторону и посылает извиняющуюся улыбку. — Простите, — он неловко пожимает плечами. — А какой сегодня день? — Твой день рождения, хен! — восклицает Хенджин; Чан так и представляет, как он всплескивает руками. — Ты что, правда забыл о своем дне рождения? — Вы же знаете, со мной такое бывает… Теперь все встает на свои места: и повод для сюрприза, и сверхсекретность их планов, и проскальзывающие тут и там заговорщические шепотки. Минхо ориентируется первым. — Значит, это твоя проблема, хен, — озорно поддразнивает он. — Тогда тебе тем более придется выполнять наши условия. Знаешь, мы ведь тебя схватили, увезли в неизвестность, точно не отпустим… Это пробивает каждого из них на смех. Чан расслабляется, даже не заметив, что на какой-то момент напрягся — наверное, когда решил, что пропустил какое-то важное событие или дату в их жизни; а такого в их отношениях безумно много — больше, чем их самих. — Что за условия, о мои ужасные похитители? — кокетливо интересуется Чан. Феликс, видимо, выбранный их сегодняшним ведущим, воодушевленно возвращается в диалог. — Если ты хочешь снять с себя маску и получить подарки, тебе нужно будет пройти испытание, — объясняет он. Чан скептически приподнимает брови, отчего маска на его лице сдвигается и кому-то приходится одернуть ее обратно. — Что за испытание? — Угадать каждого из нас, — даже по голосу слышно, что Феликс ухмыляется, — по поцелую. Чан встречает эту идею задумчивым молчанием. Не получив должной реакции, Феликс, должно быть, дуется, потому что дальше мысль подхватывает Джисон. Он говорит мягче и спокойнее, хотя в интонациях все равно прослеживается заинтересованность. — Не переживай, нас здесь никто не увидит, — заверяет он; Чан знает, насколько тяжело Джисону дается публичное проявление любви, поэтому ценит озвученное. — Что скажешь, хен? Он уверен, что остальные замерли в нетерпении и готовы ловить каждое его слово. — Мне любопытно, — наконец признается Чан под вздохи облегчения. — Просто пообещайте, что мы не превратим это в оргию под открытым небом. Он с улыбкой слушает, как Хенджин захлебывается смехом от его шутки — но проблема в том, что это даже не шутка. Его парням действительно нужен кто-то, способный держать их в узде; обычно этим занимается Чан, в его отсутствие — Минхо, но что-то подсказывает, что сегодня ни один из них не сможет полноценно управлять ситуацией. Однако это именно то, о чем Чану любят твердить все семеро: научись отпускать контроль. Перестань следить за каждым своим (и чужим) шагом и просто наслаждайся. С подросткового возраста привыкший в одиночку нести ответственность за свою жизнь, Чан даже сейчас с трудом принимает реальность, в которой у него есть семь человек, которым всегда можно довериться. Именно поэтому ему совсем не хочется их расстраивать; его парни старались, чтобы организовать сюрприз, и разве он может испортить его своим напряжением? Чан для разнообразия решает расслабиться и откидывается на спинку раскладного кресла, замирая в ожидании. — Ну, — неловко прокашливается он. — Вы можете начинать? — Хорошо, — с энтузиазмом оживает Феликс. — Правила такие: один из нас подходит к тебе и целует. Ты не можешь трогать нас по своему желанию, только мы тебя. Если ты угадываешь, кто это, тебе достается подарок от этого человека. — Куда денется подарок, если я не угадаю? — уточняет Чан. — Все остается на усмотрение владельца подарка, — Феликс очаровательно хихикает. — Может, тебе разрешат заслужить его каким-то другим способом. Чан восхищенно качает головой. Он встречается с семью маленькими демонятами, не иначе. — Договорились. Восторженное гудение не заставляет себя ждать — как и первый из его искусителей. Чан понимает, что кто-то наклоняется к нему, по знакомому аромату парфюма, внезапно появившемуся в воздухе. Он прикусывает губу, чтобы не расплыться в улыбке — конечно, он сразу понимает, кто это, но решает не портить атмосферу и дать поиграться с собой вдоволь. Его колено для устойчивости сжимает чужая рука, и к губам Чана припадает первый человек. Конечно, это Хенджин. Его губы Чан смог бы определить на ощупь одними только пальцами, потому что не раз и не два трогал их, завороженный тем, как сильно они краснеют всего лишь от нескольких поцелуев. Хенджин целует Чана шумно и жадно, часто отрываясь от его рта и причмокивая, облизывает его и свои губы, потому что всегда устраивает мокрый беспорядок, стоит только дать ему волю. Даже если бы от него не пахло фруктовым Moonlight in Heaven, парфюмом из последней линейки Киллиана Хеннесси, которую Хенджин рекламировал как модель, Чан все равно с легкостью бы его узнал. В этом вся прелесть: Хенджин искренний и незамысловатый, и несмотря на то, что он наверняка в восторге от происходящего, он вряд ли даже допустил мысль о том, чтобы схитрить и, например, поцеловать Чана не так, как обычно, или не наносить парфюм. Однако Чан знает, что желающих запутать его будет еще предостаточно, и просто не может не обрадоваться возможности с первого раза дать правильный ответ. Когда поцелуй завершается, он с уверенностью произносит: — Это Хенджинни. — О!.. Кто-то тут же вкладывает в его руки подарок, и пока все шутливо потешаются над Хенджином, Чан пытается на ощупь определить, что же это такое. По упаковке ничего не понятно: это обычный конверт, в котором лежат две прямоугольные бумажки. Зная Хенджина, Чан может предположить, что это билеты на какое-то мероприятие, выставку или в театр; и раз их всего два, то Хенджин явно намекает на то, что Чан задолжал ему свидание. Он улыбается уголками губ и поворачивается в ту сторону, куда предположительно отошел его парень. — Спасибо, Джинни, — благодарит он, получая в ответ нестройное воркование. — Вы только посмотрите! Хен не знает, что ему подарили, но все равно ведет себя так вежливо, — дразняще тянет Минхо. — Какой хороший мальчик. Это застает Чана врасплох, отчего он дергается и издает смешной сдавленный звук. Обычно Минхо использует этот тон только в двух ситуациях: в постели или в словесных баталиях с Чанбином. Очевидно, это ни одна из них, и Чан на мгновение чувствует себя выбитым из колеи. Пока Чан приходит в себя, к нему подходит второй человек. В отличие от Хенджина, он по-другому предупреждает о своем приближении: сперва щеку Чана обхватывает и ласково поглаживает ладонь, и только потом встречаются их губы. Это намного более спокойный поцелуй, неторопливый и нежный, и Чан громко выдыхает через нос — от наслаждения и умиротворения. Он не уверен, кто именно это может быть, особенно когда его мозг отключается через считанные секунды. Чан любит медленные поцелуи; честно говоря, намного больше поцелуев с языком, слабость к которым питают их младшие — все, кроме Чонина. Но какое-то внутреннее ощущение подсказывает ему, что это не Чонин: обычно тот напирает сильнее, доминируя и будто пытаясь отобрать несуществующее главенство, а еще… Только сейчас Чан понимает, что его голова непривычно наклонена влево. Это недостаточно правдоподобная подсказка, но по какой-то необъяснимой причине они все наклоняют голову вправо, когда начинают целоваться, и только один из них — Чанбин — влево. В любом случае, другой версии у Чана нет. — Чанбин-а? — предполагает он, когда предоставляется возможность заговорить. По удивленному ропоту он понимает, что угадал. — Ты и правда умница, хен, — посмеивается Чанбин, похлопывая его по плечу. Чан смущенно принимает от него подарок. Это открытая коробка, в которой можно нащупать несколько увесистых баночек, зип-лок пакетов и продолговатых шуршащих батончиков. Как догадывается Чан — это спортивные добавки и витамины. Они никогда не бывают лишними с учетом того, что Чан ходит в зал минимум дважды в неделю и всегда старается держать себя в форме. — Спасибо, — бормочет он, аккуратно отставляя коробку на землю рядом с собой. Такие полезные подарки ценны по-особенному. Третий человек начинает с того, что невесомым прикосновением поглаживает его по голове. По телу тут же пробегают приятные мурашки, и Чан неосознанно приосанивается в ожидании. Первый поцелуй опускается совсем не туда, куда он ожидал — он приходится в нос, потом в щеку, в подбородок, в другую щеку, в ухо. Чан не может сдержать глупое хихиканье и извивается от легкой щекотки. Его лицо осторожно приподнимают за подбородок и целуют настойчиво, сперва просто посасывая и облизывая губы, а потом ловко пробираясь языком в рот. Именно в это мгновение Чан осознает, что не доживет до конца сюрприза — если остальные продолжат целовать его с такой же страстью, то ничем хорошим для общественного парка это не кончится. Пока то, что вытворяет с ним чужой язык, не затуманивает его разум окончательно, Чан умудряется сформировать более-менее четкую мысль: обычно так целуется Феликс. Сперва нежностью усыпляет бдительность, а потом обезоруживает напором и вьет из них веревки так, как ему захочется. Так происходит и сейчас: Чан остается с блаженно опустевшей головой, потяжелевшим дыханием и навязчивым желанием свести колени. — Феликс, — выдыхает он, стараясь не звучат слишком нуждающимся. Возможно, каждая его реплика сегодня будет вызывать смешки — и в целом Чан только рад радовать своих парней, но именно сейчас их реакция звучит скорее насмешливо, чем просто весело. Он не понимает, в чем дело, и растерянно вертит головой. — Неверно! — чересчур довольно объявляет Феликс, и его голос доносится с совершенно другой стороны, чем та, куда только что отошел целовавший Чана парень. — Кажется, ты не так хорошо знаешь нас, хен. — Кто это был? — не сдержавшись, интересуется Чан. Конечно, не все так просто — никто не говорит ему правильного ответа, лишь Минхо произносит с хитринкой: — Узнаешь в конце, хен-а. Четвертый человек целует его без предупреждения, без каких-то других касаний — его губы в какой-то момент просто появляются на губах Чана, и все. Он целуется осторожно, не углубляя поцелуй и не подавая никаких подсказок: достаточно мягко, достаточно уверенно — но слишком обезличенно, чтобы Чан начал думать хоть в каком-то направлении. Он цепляется только за тот факт, что они не используют языки — как оказалось, это тоже не дает много информации, но пока ситуация позволяет, Чан принимается судорожно ее анализировать. В нем просыпается азарт: его глупое внутреннее «я», недовольное проигрышем, теперь особенно сильно хочет угадать всех оставшихся парней. И Чан впервые решает проявить инициативу: неожиданно подается вперед, впечатываясь в губы напротив крепче и теснее. Ему никто этого не запрещал, и о чудо — едва уловимо, но он задевает характерный металл брекетов, прежде чем человек резко отстраняется и пропадает. Из всех его парней только один сейчас носит брекеты. — Сынминни, — довольно улыбается Чан, откидываясь на тканевую спинку кресла. — Черт, — звучит напротив слегка раздосадованное. Это совсем капельку несправедливо по отношению к Сынмину, потому что с такой особенностью угадать его безумно просто, но с другой стороны — это приносит Чану желанную победу. В награду он получает еще один подарок: плотный лист бумаги, положенный в файл. Конечно, никто не рассказывает ему, что там написано или нарисовано, но Чан в любом случае тепло благодарит Сынмина. Он оказывается совершенно не готов к следующему человеку. В первое мгновение Чан думает, что его парень просто переборщил с силой. Твердая рука сгребает в кулак волосы на его затылке и оттягивает вниз, отчего Чан заваливается назад и невольно приоткрывает рот. Но это не ошибка — это явно сделано намеренно. Его не целуют, его кусают: немного больно и скорее отрезвляюще, чем приятно, но именно от этого Чан и теряет голову. Он издает невразумительный писк, граничащий со стоном, и пытается ухватиться хоть за что-то — за кресло, за чужую одежду — но его руки только слепо шарят в воздухе, не находя опоры. От внезапной потери ориентации в пространстве Чан беспомощно хныкает, и это не остается незамеченным. — Holy shit, — слышит он краем сознания голос Феликса. На того кто-то шикает, но это не помогает — в этот момент Чан с трудом осознает, кто он и где он находится, что уж говорить об их маленькой игре… Он не знает, сколько времени его рот терзают и вылизывают, потому что он искренне теряется во времени. Кажется, его парень тоже увлекается, потому что отстраняется явно нехотя и с недовольным вздохом. — Ну, кто? — требовательно спрашивает Хенджин. Чан осоловело моргает. Из-за маски не видно его взгляда, но его парни наверняка и так видят, что Чан поплыл. На ум не приходит примерно никто — он слишком ошарашен, чтобы что-то обдумывать и решать. — М-минхо? — он произносит первое имя, пришедшее в голову. Минхо заходится сытым смехом. — Ты мне льстишь, хен, — отрицает он, отсмеявшись. — Это был не я. Снова раздаются перешептывания и бормотание. Кто-то осторожно вкладывает Чану в руку бутылку воды и помогает отпить, потому что его пальцы не перестают трястись. — Только посмотри, как ты на него… — доносится до него шепот, но у Чана не получается распознать, кому он принадлежит. — Готов продолжать? — заботливо интересуется Феликс, утешительно поглаживая чановы кудряшки. — Да, — хрипло, но уверенно отвечает тот. Возможно, шестой из его парней решает над ним сжалиться. Это мягкий, любящий поцелуй, ничего лишнего или головокружительного — просто нежные касания, поглаживания по шее и теплые губы, дарящие Чану короткие и ни к чему не обязывающие прикосновения. Это, пожалуй, всего лишь второй поцелуй за сегодня, за которым Чан успевает и которым может непринужденно наслаждаться — остальные были слишком требовательными, слишком интенсивными для полуденного пикника посреди городского парка. Чан растворяется в неге, в которую его опускают. К моменту, когда с едва слышным чмоком их губы разъединяются в последний раз, Чан практически полностью уверен в личности своего возлюбленного. — А вот это точно Ликси, — улыбается он без сомнений. Довольный вздох и последний короткий поцелуй становятся подтверждением его догадки. — Правильно, — даже по голосу можно понять, что Феликс сияет. Чан хотел бы увидеть это своими глазами; честно говоря, долгое нахождение в маске начинает ему надоедать. Подарок Феликса на ощупь — что-то керамическое и очень милое. По форме напоминает кружку, но без ручки и с десятком маленьких дырочек в виде звезд. Чан не уверен, но, возможно, он видел какой-то похожий подсвечник в рекомендациях их общего аккаунта одного из интернет-магазинов, которыми они часто пользуются. Чан благодарит Феликса словами и теплой улыбкой. Остается последний «участник»; в претендентах — Чонин, Минхо или Джисон. Чан не может поверить, что тот, кто целовал его до Феликса, это не Минхо — потому что если Джисону в принципе не свойственно так активно доминировать, то Чонин… он может, но Чан не ожидал, что их младший решится на такое. Чан знает, что, например, Хенджин любит, когда Чонин берет все в свои руки и обращается с ним как с игрушкой, но они почти ровесники — им легче преодолеть границы возраста и предубеждения корейской культуры. Со старшими Чонин никогда себя так не ведет — да, он часто их дразнит, да, может вести в постели, но настолько жестко брать верх… Чан заинтригован и, возможно, хочет еще раз ощутить это на себе. Последний из возлюбленных, кто его целует — Джисон. Он тоже кусается, но не так настойчиво и бесстыже. Поцелуи Джисона нельзя назвать ласковыми, но намного лучше он передает свои чувства языком тела — жмется ближе, поглаживает плечи Чана, шею, ключицы. Он на удивление тактилен, но в меру и в рамках приличий. — Хани, — с легкостью называет его Чан. Подарок Джисона — новые наушники, наверняка с хорошим шумоподавлением и, судя по всему, с беспроводным подключением. Видимо, понаблюдав за тем, как Чан борется со своими старыми и проводными, Джисон решил облегчить его жизнь; очень мило и практично. — Значит, третий был Минхо, а пятый Инни, — задумчиво озвучивает Чан. Сегодня эти двое удивили его больше всего: хитрец Минхо прекрасно изобразил чужие привычки, а Чонин открылся с до этого неизвестной стороны. Не дожидаясь разрешения, Чан с облегченным вздохом стягивает с себя маску. Солнце безжалостно бьет в глаза, и Чан хнычет, смиряясь с тем, что ему придется провести некоторое время, чтобы просто привыкнуть к освещению. Кто-то воркует над ним, прижимая к себе и создавая тень; Чану уже лень угадывать, кто именно, так что он просто принимает заботу и медленно моргает, ожидая, когда зрение придет в норму. Маленькие теплые ладошки обхватывают его лицо. Чан жмурится, но уже не от солнца, а от десятка крошечных поцелуев, которые Феликс щедро рассыпает по его щекам, носу, лбу и губам. Наконец приоткрыв глаза, Чан с нежностью смотрит на своего возлюбленного; Феликс возвращает ему такой же взгляд. Их маленький мир на двоих понемногу расширяется, наполняясь голосами и смехом остальных шестерых парней. — Пойдем, любимый, — негромко зовет Феликс, чмокнув его напоследок. — Мы приготовили чудесный пикник, ты просто обязан оценить. — Конечно, — кивает Чан, поднимаясь на ноги. Он осматривается, и развернувшаяся перед ним картина заставляет его сердце забиться чаще. Здесь все его самые дорогие люди: Чанбин суетится, снимая крышки с контейнеров с едой; Минхо раздает указания Джисону и Хенджину, разливающим по бумажным стаканчикам какие-то напитки; Сынмин поправляет уголки расстеленного на траве пледа; Чонин фотографирует всех со стороны, довольно улыбаясь; и, наконец, Феликс подбирается к нему со спины и сжимает в крепких объятиях. Кроме того, все они отчего-то одеты в черные толстовки; присмотревшись, Чан понимает, почему с утра шкаф казался пустым — потому что парни растащили его одежду и теперь расхаживали в ней так непринужденно, будто совсем не понимали, что делают с его и так настрадавшимся сердцем. Услышав тяжелый вздох, Феликс за его спиной хихикает. — Пойдем-пойдем, — он тянет Чана за руки, довольно морща носик. — Мы с Минхо-хеном испекли сегодня пирог, а Бинни-хен разорился на твою любимую доставку. Ну разве не чудесно?.. Не просто чудесно — невероятно. Чан чувствует себя так, будто согласится на любое предложение: он полностью во власти своих парней и сделает все, о чем они только попросят. Чана усаживают на плед в непосредственной близости от его любимых блюд. Конечно, пикник на восьмерых изобилует самыми разными угощениями; они позаботились о том, чтобы еда пришлась по вкусу каждому. Чан с удовольствием вгрызается в кусок слегка остывшей пиццы и наблюдает за тем, как перешептываются Чонин и Минхо. То один, то другой периодически бросает на него многозначительные взгляды, но никто не озвучивает ни слова, так что Чану приходится смириться с преследующими его весь день неожиданностями. После перекуса его руки наконец доходят до подарков: он рассматривает билеты на выставку современного искусства от Хенджина — он совсем в этом не разбирается, но будет рад сопровождать горящего живописью возлюбленного; с интересом перебирает пищевые добавки от Чанбина — некоторые он как раз забывал докупить, поэтому они очень кстати; коротко смеется с сертификата на чистку зубов от Сынмина — это очень специфично, но, тем не менее, Чан с удовольствием воспользуется его подарком в ближайшее время. Феликс, как Чан и предполагал, подарил ему очень милую подставку для свечей — Чан надеется, что вырезанные на стенках звездочки будут красиво отображаться на потолке его спальни. Наушники от Джисона идеально садятся на голову, и Чан даже успевает протестировать их и оценить уровень подавления шума, когда шутливо недовольный Минхо подходит к нему, чтобы вернуть в реальность, а Чан не слышит ни одного слова, слетающего с его надутых губ. Его утаскивают играть в твистер. Это максимально неподходящее занятие после еды, но им всем слишком хорошо, чтобы задумываться о таких пустяках. Чану весело, когда ему вручают круг со стрелкой: он иногда жульничает, чтобы, например, нависший над Чонином Хенджин потерял равновесие и упал на младшего, или чтобы Феликс, оказавшись лицом перед бедрами Чанбина и не сдержавшись, укусил его. Чану становится страшно, когда наступает его очередь играть и бок о бок с ним встает ухмыляющийся Минхо (с игрового поля Чан выходит предпоследним, с покрасневшим от смущения лицом и с пылающей после встречи с ладонью Минхо задницей). Во время второго подхода к еде они наконец-то разрезают яблочный пирог, запах которого коварно соблазнял Чана еще утром, и следующие полчаса расхваливают кулинарные способности обоих Ли. Джисон жестом фокусника достает из большой сумки пиво, и им, слегка захмелевшим, становится совсем весело: кто-то уходит играть в привезенный с собой бадминтон, кто-то негромко включает музыку, Минхо и Чонин снова приклеиваются друг к другу и с заговорщическим видом что-то обсуждают. — Не хочешь спросить у них, как ты можешь получить их подарки? — когда за спиной сперва появляется фруктовый запах, а потом и сам Хенджин, Чан понимает, что его возлюбленного развезло всего с одной несчастной банки пива и он включил режим искусителя. Чан откидывается на руки и оборачивается, чтобы сперва увидеть покрасневшие опухшие губы и лишь потом — его помутневший соблазняющий взгляд. — Мне кажется, у них уже есть план на меня, — вполголоса делится Чан тоном, будто рассказывает секрет. — Я только немного подожду, когда они созреют. Хенджин подается ближе. — Но это ты должен у них спросить, — растерянно, с капризной ноткой заявляет он. — Иначе это не по правилам! Чан смеется, позабавленный его нетрезвым поведением. — Обязательно, милый, — обещает он, оставляя поцелуй на зацелованных кем-то другим губах. — А пока не составишь мне компанию? Хенджин жмется ближе, задумчиво поглаживает изящными пальцами его плечо, но в итоге просто опускает на него голову и замирает. Вскоре рядом с ними плюхается раскрасневшийся Феликс, и они заводят какой-то бессмысленный, ни к чему не обязывающий разговор. Они начинают собираться, когда на парк опускаются легкие синие сумерки. Сортируя мусор и раскладывая его по пакетам, Чан аккуратно подбирается к Минхо. — Скажи, дорогой, — негромко произносит он, поглядывая на чужое сосредоточенное лицо. — Насколько хорош твой подарок? Захочу ли я его заслужить? Выражение глаз Минхо тут же неуловимо меняется — он так и излучает довольство. — Я выбирал его специально для тебя, хен, — усмехается он. — Правда, он не подойдет никому другому, только тебе. Как по волшебству, с другой стороны от Чана возникает хитро улыбающийся Чонин. — А как же мой подарок, хен? — интересуется он, приобнимая Чана за талию. — Или тебе хочется получить подарок только от Минхо? Если так, то я обижусь. Чан только смеется. — Я хочу оба своих подарка, — заявляет он твердо. — Ну, кто из вас скажет мне, что делать? Их горящие глаза не предвещают ничего хорошего. Чонин наклоняется к Чану, чтобы поцеловать его быстро, но глубоко, и отстраняется с бормотанием: — Нам повезло, что сегодня я трезвый водитель, — а потом повышает голос и кричит остальным: — Мы с хенами первые возвращаемся домой, уберите тут все, что осталось! — и под возмущенные возгласы утаскивает их обоих к машинам. Чан широко улыбается, когда его парни зажимают его с двух сторон. Кажется, его ждет хорошее завершение дня рождения.