Fleurie

How can I put it down into words,

when it's almost too much for my soul alone.

- Fleurie (Hurts Like Hell).

Дождь льёт как из ведра. Ледяной ветер швыряет в лицо прелую листву, пахнущую мёрзлой землёй и пряностью разложения. Акутагава тяжело приваливается к стене, стискивая зубы от боли в пробитом боку. На потемневшем от воды бетоне остаются красные разводы. Они будто указательная стрелка, и в любой другой день Акутагава не допустил бы подобной оплошности, но этим вечером всё пошло наперекосяк, и ещё одна ошибка в ворох остальных - игла в стоге сена. - Не убивать? - шипел Чуя-сан по телефону. - Ты спятил, Акутагава? Какое, к чертям, не убивать?! Стоило догадаться, что он не будет счастлив узнать о пари, которое Акутагава заключил с Накаджимой Ацуши. Поволноваться бы о том, что Дазай-сан тоже не будет счастлив, когда Чуя-сан дозвонится до него и лопнет его барабанные перепонки разъярённым криком в несчастный аппарат сотовой связи, но... - Дерьмо, - шипит Акутагава, наблюдая за тем, как кровь мелкими толчками проливается на его трясущиеся пальцы. На улице чертовски холодно, и промокшая одежда не добавляет комфорта. Акутагава не в первый раз проклинает своё голодное детство, из-за которого его тело костлявое, угловатое и совершенно лишено благодатной жировой прослойки. Впрочем, это не единственное, что подверглось заевшей пластинке проклятий. Собственная неуклюжесть и нерасторопность, идиотское согласие на пари, жалкая зависимость от слов того, кто давно должен был стать тенью прошлого: Акутагава проклинает всё это не в первый и не в последний раз, пока изо всех сил пытается удержаться на слабых ногах. - Акутагава-сэмпай? Резко вскинув голову, Акутагава впивается взглядом в замершую у подножия лестницы Хигучи. Или пытается это сделать, потому что картина мира перед его глазами качается из стороны в сторону и всё сильнее расплывается. Тёмно-серые бетонные стены, тёмно-серая бетонная лестница, чёрно-серый мокрый асфальт, тёмно-серое от туч небо и серая же пелена дождя - всё смазывается в одно большое грязное пятно, и Акутагаву тошнит от осознания того, что и он сам - такая же размытая чёрно-серая клякса. И непонятно даже, ошибка ли он и на этой картине или же на ней, такой безликой и скучной, ему самое место. - Хигучи... - хрипло выдыхает он. И тут же заходится тяжёлым кашлем. Дерьмо. Как же его это раздражает. Слабый, слабый, бесконечно слабый! Телом, духом, характером, способностью - он всегда слаб, всегда где-то позади, всегда где-то на дне. Его никогда не бывает достаточно. Он сам никогда не может получить большего. Всегда объедки, всегда ошмётки, всегда осколки. И даже стальной стержень вместо хребта, что с детства вытаскивал его из дерьма, в итоге не выдержал, и он - мокрый, как драный помойный кот, израненный, шатающийся, задыхающийся - вынужден просить помощи у той, которая... - Акутагава-сэмпай... Акутагава не помнит, как закрыл глаза; не помнит он и того, как и когда ноги таки перестали его держать. Что он знает, так это то, что зонт Хигучи такой нелепый, ярко-жёлтого цвета. Он валяется в грязной луже у подножия лестницы, тогда как она сама с ужасом в глазах тянет к нему руки, не решаясь коснуться. Неудивительно. Сколько раз она тянулась к нему в прошлом? И сколько раз он отталкивал её, причиняя физическую и душевную боль? Если бы он хотел оправдать себя, сказал бы, что закалял её, слишком мягкую для мафии. Но он никогда не оправдывался, а правда всегда была в том, что ему было наплевать и на неё, и на её чувства. - Прости за беспокойство, - едва слышно хрипит он. Ужаса в янтарно-карих глазах становится ещё больше. Они красивые, эти глаза, тёплого медового оттенка. Ужас им не идёт, но оно и немудрено. Акутагава извинялся считанные разы в своей жизни и никогда перед ней. Наверное, она думает, что у него жар или бред. Наверное, всё это пугает её только больше вкупе с раной на его боку, кровь из которой пропитала всю одежду, замарала всё вокруг. Акутагава не знает о том, что такое стыд, но думает, что гадкое чувство в его груди в эти минуты он и есть. Потому что Хигучи явно только что из продуктового, и у неё яркий жёлтый зонт, её волосы распущены, и на ней мягкий вязаный свитер вместо чёрно-белого рабочего костюма, а Акутагава завалился к ней посреди её выходного, и его кровь повсюду - не смыть. - Сэмпай, вам нужна помощь! Обычно такая шумная и паникующая, она почему-то говорит очень тихо, выдавая своё волнение лишь акцентированием на словах. Наверное, чтобы не потревожить соседей. Акутагава лишь едва уловимо кивает, прежде чем податься корпусом вперёд и оказаться в хватке тёплых рук. Хигучи невысокая, узкоплечая и совсем не боец. У неё неплохая выдержка, но по сравнению с той же Гин показатели ниже средних. И всё же в ней достаточно силы для того, чтобы вздёрнуть его на ноги и довести до квартиры, а после помочь разуться и дотащить до дивана. Стоит оказаться рядом с ним, и Акутагава упирается, качая головой - он весь мокрый и в крови, а диван обит матерчатым покрытием - но она лишь припечатывает просящее «сэмпай» и толкает его на мягкие подушки. - Я принесу всё необходимое, - бросает она, прежде чем исчезнуть в ванной. Проводив её плывущим взглядом, Акутагава откидывается на спинку дивана и осматривается. Как он и думал, Хигучи живёт в маленькой квартирке, в которой целый ноль индивидуальности на случай внепланового побега. Кровать возле окна, небольшой диван, письменный стол и шкаф. На стенах пейзажи в рамках. На окне лёгкие белые шторы, а за самим окном - задний двор на случай, если нужно будет быстро покидать насиженное место и чтоб без свидетелей. Наверняка под половицами и где-нибудь среди редких книг на узкой книжной полке спрятано оружие. Акутагава не удивится, если под мягкой спальной подушкой прячется нож. Хигучи возвращается довольно быстро. В её руках тазик с водой, от которой поднимается пар, а под мышкой - аптечка. Поставив всё на стол, Хигучи одаривает его ещё одним взволнованным взглядом, а после на её лице проявляется маска сосредоточенности, и Акутагава в который раз мысленно поражается тому, как умело она себя контролирует. Злость, ярость, обида, боль, досада, стыд, радость - Хигучи не чужды все эти чувства, и она никогда не был человеком с покерным лицом, однако каждый раз почти интересно наблюдать за тем, как одна эмоция на её лице сменяется другой, как в глазах начинает искриться решимость. - Мне нужно, чтобы вы сняли одежду, - негромко, но твёрдо говорит она, открывая аптечку. Несмотря на общую слабость, Акутагава находит в себе силы фыркнуть. Когда Портовая мафия решила взять отпуск, и Чуя-сан загнал всех на горячие источники, Хигучи только и делала, что краснела, бледнела и лепетала какой-то бред о полотенцах, отсутствии одежды, «сэмпай, о боги, я не должна об этом думать» и всё в этом духе. В настоящем её явно не волнует тот факт, что он снимет перед ней одежду. Подобно настоящему профессионалу, она подготавливает инструменты для того, чтобы залатать его рану, и её взгляд на него исключительно расчётливый, почти холодный. - Пуля прошла навылет, - выдыхает Акутагава, стаскивая плащ и разрывая боковину некогда белой, а теперь полностью алой по боку рубашки. Хигучи кивает и тянется, чтобы убрать ткань, а после... Что ж, Акутагава не верит в такие моменты, как «время остановилось» и всё в этом духе, но... Шум дождя за окном неожиданно становится очень громким, будто статика, пока он смотрит на замершую Хигучи, а сама она смотрит на ком ткани, что затыкает рану; ком ткани, что некогда был белоснежным платком с вышитыми по углам красными кленовыми листьями. - Мне... Выбросить его? - после секундной заминки, растянувшейся вечностью, негромко спрашивает она. - Нет, - после такой же заминки, отвечает Акутагава и отворачивается в сторону. - Можешь постирать. Но верни. Её пальцы слегка дрожат, когда она забирает платок, что некогда принадлежал ей, и откладывает его в сторону, но пару глубоких вдохов спустя к ней возвращается решительный настрой, и Акутагава закрывает глаза, когда видит блеск иглы и вспыхнувшее пламя зажигалки. Он не раз и не два латал сам себя и знает, что это процедура не из приятных, поэтому позволяет себе проваливаться в марево слабости от потери крови, зная, что в таком состоянии физическая боль едва ли тревожит его сознание - оно давно привыкло быть более слабым перед демонами, что в его голове, а не перед физическим. - Что произошло? - негромко спрашивает Хигучи, пока его бока касается тёплая от чистой кипячёной воды губка, очищая рану, чтобы было видно края. Акутагава не отвечает, но на этот раз дело не в том, что он не обязан перед ней отчитываться. Он много раз вёл себя с ней как последний ублюдок, и его едва ли тяготят муки совести из-за этого, однако... Всё изменилось после той истории с потопленным кораблём; после того, как она пришла за ним, чтобы спасти.

- Помогать вам - моя работа!

- Мне не нужна твоя помощь!

Он сказал однажды, что справится со всем сам, но правда в том, что он слаб, слаб, слаб, так чертовски слаб. А она оказалась сильна, и именно поэтому он пришёл к ней, когда понял, что ему не хватит сил, чтобы добраться до дома. Всё верно - жалкий драный помойный кот, израненный, шатающийся и задыхающийся, он был вынужден попросить помощи у той, которая неожиданно стала в его глазах образцом стойкости и смелости. Слабая, Хигучи сделала то, чего от неё никто не ожидал; чего Акутагава от неё не ожидал. Слабая и абсолютно сумасшедшая, она чуть не развязала из-за него войну. - Такая преданность достойна похвалы, - улыбнулся Мори, когда Акутагава предстал перед ним после, готовый отвечать за действия и Хигучи, и «Чёрных ящериц», что отправились вслед за ней. - Тебе повезло, что у тебя есть такая верная помощница, Акутагава-кун. Цени это. Акутагава никогда ничего не ценил в своей жизни. Всё, за чем он гнался до этого, это похвала Дазая-сана, однако... Быть может, это были не просто оброненные обыденные слова, а завуалированный совет, который Мори-доно дал ему. Акутагава думал об этом, пока брёл по дороге к дому той, кто в настоящем стоит перед ним на коленях, штопая его рану, и её руки такие осторожные и лёгкие, глаза сосредоточенные, а волосы рассыпались по обе стороны от лица, и она выглядит почти как тогда, когда склонилась над ним с платком в руке и слезами на ресницах; с тихим «это моя работа». Это не её работа. Ничто из того, что случилось той ночью, не её работа. Но, быть может, Акутагава всё же обманул и обманулся. Ему действительно не нужна ничья помощь, но помощь Хигучи, верной и расторопной, услужливой, всегда готовой наперёд Хигучи, которая готова рискнуть ради него и за него своей жизнью... Наверное, не стоит этому радоваться, ведь однажды эта глупая девчонка сложит свою голову данью этой ядовитой верности, но Акутагава никогда не был моралистом и всегда верил в правило «выживает сильнейший». Он больше не будет отказываться от того, что столько раз само пыталось запрыгнуть в его руки. Столько раз делал это, и чем всё закончилось? «Такой слабый, Акутагава-кун», - мурлычет в его голове Дазай-сан; глаза у него ледяные, тёмные. Акутагава широко распахивает глаза и пялится сквозь мутную пелену слабости в серый - серый, серый, везде один только серый - потолок. Нет. Нет, это не слабость. Создать своими собственными руками рычаг давления на себя, взять на себя ответственность за чужую жизнь - это не слабость. Это смелость и знак силы, которые доступны не каждому, далеко не каждому. А даже если это не так, и Акутагава лишь тешит себя громкими словами и пустыми понятиями, ему наплевать, потому что Хигучи чуть не развязала из-за него войну, и её руки такие осторожные и лёгкие, и он пришёл к ней, ненавидя свою слабость, но не стесняясь показать её ей и только ей, и её янтарно-карие глаза такие медовые, тёплые... - Акутагава-сэмпай? - встревожено зовёт Хигучи, когда глаза Акутагавы закрываются. Её пальцы тут же находят его пульс, а сама она всем корпусом подаётся вперёд, вслушиваясь в его тяжёлое сиплое дыхание; облегчённо выдыхает, понимая, что он просто потерял сознание от усталости, боли и потери крови. Правда, это облегчение длится недолго, потому что Хигучи почти сразу осознаёт, что Акутагава мокрый до костей, и это точно не то, что нужно его и без того не самому крепкому иммунитету. - Что же мне делать? - почти в отчаянии шепчет она. Зашить рану видится таким пустяком по сравнению с положением дел в целом. Найти сухую одежду не проблема, в её шкафу достаточно безразмерных тёплых вещей, которые она носит дома и во время редких прогулок по не менее редким выходным, однако нужно снять чужую мокрую одежду, и просушить волосы, и... - Соберись, - командует она себе, звонко хлопая себя по щекам. Да, Акутагава может очень сильно разозлиться на неё после, но лучше он будет пылать от ярости, стоя на своих ногах, чем умирать от кашля и высокой температуры. Никогда не заботящийся о себе должным образом, он наверняка покинет её квартиру, как только очнётся, чтобы тут же отправиться на какое-нибудь другое задание, и даже если он накричит на неё, Хигучи хотя бы будет уверена, что на нём не сырая окровавленная одежда. К тому же, всегда есть шанс, что Акутагава никуда не отправится в мягких домашних штанах и вязаном свитере. Это рискованно, конечно, но Хигучи совершала и более дикие поступки, чем забота о своём сэмпае. - И чай, - бормочет она себе под нос, собирая аптечку и поднимаясь с коленей, чтобы найти чистую сухую одежду и полотенце. - Нужно приготовить горячий чай.

***

Когда Акутагава просыпается ранним утром от головной боли и наполнившего всё вокруг аромата терпкого чая с кардамоном, за окном всё ещё царит хмурая серость, и потолок над его головой тоже серый, и его собственная кожа на вытянутой перед лицом руке болезненного серого оттенка, будто покрыта слоем пепла, но... - Доброе утро, сэмпай. Хигучи наклоняется над столиком перед диваном и опускает на него поднос, на котором чашки с чаем, таблетки и какие-то сиропы. Её распущенные волосы золотятся в тусклом сумраке раннего утра. Её глаза по-прежнему тёплые, медовые. На её губах - слабая, чуть встревоженная улыбка. Акутагава долго смотрит на неё, а после переводит взгляд на своё тело: брюки и изрезанная рубашка исчезли, их сменили мягкие чёрные штаны, тёплые носки и вязаный свитер тёмно-фиолетового цвета. Акутагава снова поднимает взгляд на Хигучи. То, как стремительно она краснеет, почти на грани фантастики. - Вы хорошо спали, сэмпай? - спрашивает она, отводя взгляд, начиная возиться с чашками. Только после её вопроса Акутагава понимает, что подушка под щекой на удивление мягкая и пахнет чем-то сладким. Запоздало приходит осознание, что он лежит на кровати, тогда как на диване всё ещё красуется огромное размытое мокрое пятно, а в его углу скомкан плед - там, где этой ночью должен был спать он сам; там, где этой ночью его вообще не должно было быть. - Не стоило, - хрипло выдыхает он; морщится от резанувшей по горлу боли и пытается ещё раз. - Тебе не стоило... - Выпейте чай, сэмпай, - неожиданно дерзко обрывает она, протягивая ему чашку. - Вы всё-таки заболели. Прошу вас, примите таблетки. Странно. Акутагава думал, всё будет совсем иначе. Когда он осознал, что она переодела его, будто малого ребёнка - унизительно - он ожидал жалости во взгляде или чего-то столько же гадкого, ведь она видела его угловатое слабое тело, все эти жуткие шрамы от пуль, ножей, переломов, «обучения» Дазая-сана, однако... Хигучи не выглядит так, будто жалеет его, и она никогда не была хорошей актрисой. Совсем наоборот. В её глазах появилось что-то... Какая-то эмоция, какое-то новое чувство, которое Акутагава пока не может распознать. - Вкусно пахнет... - решив пока оставить эту мысль, нарушает он повисшую напряжённую тишину и медленно садится прямо, стараясь не тревожить рану. - Ты... Принесла мёд? - Я знаю, вы не любите сладкое, но при больном горле должно помочь, - тут же привычно начинает суетиться Хигучи, пододвигая к нему то плошку с мёдом, то банки с сиропом, то таблетки, будто занятые руки помогают ей отвлечься. - Пожалуйста, съешьте хоть пару ложек! Акутагава и в самом деле не любит сладкое, однако... Мёд в плошке янтарно-золотистый и выглядит из-за этого тёплым. Акутагава поднимает взгляд на Хигучи и перехватывает её взволнованный взгляд: её глаза будто этот самый мёд, такие же и цветом, и таящимся в них неясным теплом. Акутагава зачёрпывает большую ложку и засовывает в рот. Сладость просто ужасна на его языке. Не получается не скривить лицо. Хигучи вдруг так широко и лучезарно улыбается ему. В голове проскальзывает мимолётная, почти фантомная мысль: Акутагава думает вдруг о том, что это утро - абсолютно ужасное, отвратительное, кошмарное - можно сказать, по-своему доброе; возможно, самое доброе из всех.

I don't want them to know the way I loved you.

I don't think they'd understand it, no.

- Fleurie (Hurts Like Hell).

|End|