Мультики для дураков

Пусть нарядят механическую куклу в мое шмотье, придав движениям грусть.

(с) Борис Рыжий.

Алёна падает в траву. Смеется заливисто, растягивает губы, цепляется за зеленые колосья. Те приятно щекочут пальцы: запах у них горький, кислый, но в самом своем послевкусии неожиданно сладкий. Хочется размять меж пальцев.    Время замедляется, растягивается желтовато-голубым нейлоном в тон неба. Она падает и падает в объятия мягкого природного ложа. Счастливая, окрыленная, желающая отдохнуть после долгой дороги.    С плеча ползет вниз лямка красного платья в белый горошек. В сторону тянется крестик на груди, запутывающийся в локонах. Острые ключицы, показавшись на мгновение, скрывают узкую дорожку, ведущую к груди.    Она — воплощение всего женского, земного, молочного, кровянисто-горячего. Она есть твердь и счастье, невыносимая легкость, неконтролируемое бурление земного ключа под почвами.    Алёна ложится, приминая головой цветы, что лезут в лицо, ласкают щеку. Начинает дышать, жадно, требовательно забирая воздух нескончаемого лета. Потом что-то происходит.    Трава вытягивается, растет, становится гнилой и коричневой. Почему-то превращается в сухие ветки деревьев. Они сплетаются на теле, сковывают конечности. Сначала — руки и ноги. Потом — горло. И вот уже невозможно сделать ни единого вдоха. Как будто кто-то сжимает упругий мячик в самом горле. Не прекращает пытку. Выбивает из нее жизнь.   

***

— Апина! Слышь, консерва? Подъем! Откинулась штоль? — тонкий, как укол иголкой, голос вырывает из кошмара. Алёна вскакивает с постели, делает отрывистые выдохи. Ловит глазами стройную ножку в ажурных колготках. Узнает эти линии из тысячи. Танька.    Гласные в произносимых словах Иванова тянет особенно лениво, чередуя их с бесконечным надуванием пузырей из жвачки. Смотрит сверху вниз. И Алёне становится стыдно. За саму себя. За то, что Танька в свои семнадцать бесстрашная и решительная, а она, Алёна, сложная и запутанная. Только кажется серьезной. Внутри — перепуганный ребенок, машущийся ладошками, чтобы наощупь добраться до цели.    — Во даешь, зефирная, — смеется маленькая королева беспорядка, взмахнув, как гордая кобылица, длинным хвостом. Апина прикрывает глаза, когда пряди, пахнущие земляникой и арбузом, хлестко бьют ее по лицу.  — Вставай давай, на сцену скоро.    И Алёна встает. Повинуется, еще не вполне отходя от растерянности, нагнанной непрошеным сном.   

***

Списать странное видение проще всего на волнение: сегодня «Комбинация» выступает перед самым большим залом в своем небольшом творческом пути. Десять тысяч человек, голосящих популярные советские хиты. Малая спортивная арена «Лужников», которая не в первый раз тепло встречает Минаева и его команду.    — Будьте смелее. Мы все сможем. Раскачаем их там всех, да? — Шишинин активно жестикулирует, фанатичным взглядом обводя подопечных. Алёна его не слушает: не выносит излишней сентиментальности. Во всем, что касается музыки, у нее подход прагматичный, изредка смешивающийся со вспышками подлинного вдохновения. Виной тому — долгие годы, проведенные в стенах музыкальных учреждений. Там, среди пыльных портретов и старой нотной грамоты, было совсем не до творческих порывов.    «Ты должна быть не просто лучшей. Ты должна превозмогать собственные возможности, если не хочешь предать зрителя», — обожала твердить первая учительница, слова которой Апина вспоминает до сих пор.    — Алёнушка, ну чего копаемся-то? — желая растрясти солистку своей энергией, Саша подходит к ней, хватает за плечи. Улыбается широко — Апина видит это сквозь отражение зеркала. Потом роняет взор на очертания коридора, ограниченные прямоугольником дверного проема. Здесь, в гримерке, светло и уютно. А там — темно, страшно. Туда-сюда снуют незнакомые люди. Технические специалисты, продюсеры, бизнесмены. И… кто-то еще.    Секунда. Алёна сталкивается взором с незнакомым мужчиной: тот вдалбливает что-то собеседнику, прижимая увесистый телефон плечом к уху. Поправляет золотой браслет на запястье.    — Саш, у нас же точно все в порядке, да? — оборачиваясь, находит взором лицо Шишинина.    Когда она смотрит так, кругля светлые, мягкие брови, выпячивая большие глаза, врать становится неудобно. Но Саша и без того врать не умеет. Кивает, как безделушка на панели авто.    — А как иначе! Звездочки мои, — обращается теперь уже ко всем остальным. Алёна возвращается к своему макияжу. Усыпает веки розовыми блёстками, которые набирает на маленькую кисть.    Звезды должны сиять, пока есть возможность.    Но если так, то кто будет купаться в отблесках этого света, царствуя за кулисами? Роевые пчелы, которым принадлежит вся остальная работа.    Тут их сотни: работники сцены, светотехники, администраторы, билетные кассиры. На месте они никогда не сидят — спешат куда-то, сосредоточенно сдвинув брови к переносице. Разговаривают тоже на бегу, по большей части отрывистыми командами: «Галя, принеси!», «Мишу к левому сектору», «Срочно проверить инструменты». Поддерживают надежным забором ту особенную атмосферу, которая царит на подобного рода мероприятиях.    Только вот это отнюдь не единственное — и, увы, не самое главное звено. Есть те, кто восседает повыше, передвигается неторопливее, принимает решения посложнее и отдает приказы повнушительнее.    Спонсоры. Директора. Люди, чьими руками творится история. 

***

  Приятно осознавать себя королём, вальяжно прогуливающимся под сводами собственного дворца. А главное, удобно. Дворец-то переносной — раскидывается то в одних стенах, то в других.    — В общем, подъезжает ко мне этот ферзь, тачка что надо, на шее удавка за сто баксов, не меньше. Я, говорит, владелец продюсерской компании Лис-Эс…   — А че за Лис-то?    — Лис-эс, дятел тоскливый! Л. И. С. Э. С. Ну?    Широченная лапа, прочертив невидимую дугу в воздухе, падает прямо на чужое плечо. Потряхивает, потом пихает по-мальчишески. В ответ на это мигом слышатся трехэтажные возмущения.    — Пчёла, че творишь-то? — высокий мужчина глядит грозно из-под черных бровей, с укором кивает, предупредительно замахнувшись на стоящего рядом.    Тот сияет нагловатой улыбкой. Искрится весь.    — Тихо, тихо, ковбои, — вмешивается со стороны другой, оторвавшись от массивной трубки.    — Виктор Павлович, там Вас Андрей Михайлович к себе вызывает, — щуплая девчушка подбегает тут же, не давая продолжиться перепалке. Тот, к кому обращена эта реплика, неизменной улыбки с лица не снимает. Проходится пальцами по светлым прядям, гладко зализанным бриолином.    — Уже иду, хорошая моя. Передай, что Виктор Павлович непременно будет, — иронизирует, успевая подщипнуть ойкнувшую ассистентку за тонкую талию.    — Пчёла, ай Пчёла. Головой отвечаешь за свой этот Лис, — по-доброму ворчит один из компании, предупредительно цокнув языком.    — Лис-Эс, говорю! — раскатистый смех сопроводительным шлейфом проходится по коридору, пока Виктор Павлович, как наказано очаровательной особой, спешит к Андрею Михайловичу.    По пути делает пару важных звонков. Требовательно топчет бархатное покрытие коридоров за сценой, не замечая никого подле. Только скучающим взором иногда проскальзывает сквозь открытые двери — в одной из таких натыкается на звенящий переливами суетливой речи женский коллектив. Не обратить внимание не может: не только из-за природного инстинкта, но и потому, что вдруг видит вперившиеся в него глаза. Круглые, как свеже отлитые пять рублей. Большущие. Даже не по себе становится.    Андрей Михайлович Лисовский — молодой и успешный бизнесмен, методично подмявший под себя всю индустрию последних лет. Мимо его рук не проходит ни один успешный артист: сотням из них он дает дорогу, а тех, кому повезло чуть меньше, отправляет пылиться на полку с ненужными игрушками. Говорят, с той иногда возвращаются. Какой ценой — не всегда ясно.    — Витенька, — Лисовский раскидывает руки, вставая из-за стола. — Рад. Очень рад. Видел уже сцену?    А сцену Витенька, конечно, видел. Первым делом отправился смотреть, куда ушли вбуханные им деньги.    — Андрюня, превзошел себя. Красотень отгрохали, молодцы, — приветственным объятиям состоятся не суждено: отставив формальные жесты, компаньоны садятся по разные стороны друг от друга. Прожигают друг друга улыбками.    — А как с бюджетами…— начинает Пчёлкин издалека, лениво почёсывая нос, словно разговор о делах затевает просто из скуки, — Дебит с кредитом сводится?    — Минаев привез лучших артистов. Ты оставь мне это дело, наслаждайся. Как сговорились, так и будет. Все сойдется. Сведем, — заговорщически нашептывает Лисовский и, Витя поклясться готов, в эти минуты он действительно напоминает лиса из советских мультфильмов.    Пчёлкин ведет подбородком в сторону, усмехаясь предупредительно. Скалится.       — Красиво поешь. Только ты ж не баба, сказки мне рассказывать. Сделай так, чтобы я не пожалел, что в твое дело вложился, — меняя тон, Витя подается корпусом вперед, придвигаясь к Лисовскому. Продалбливает строгим взором дыру, а потом ввинчивает гвоздь на месте последней. Заставляет прирасти к месту.    — Я все помню. Отчетность будет — не придраться. Проверяй сколько хочешь, — сдавленным голосом парирует Андрей Михайлович.    Витя встает. Идет к дверям. Возле них кивает, ткнув в оппонента пальцем:   — А я проверю, Андрюня. Проверю.   

***

Спустя полчаса бесцельного блуждания по лабиринтам сегодняшних своих владений Пчёлкин оказывается в ложе на втором ярусе, где его ждут друзья.    Здесь они, как и всегда, в своем неизменном составе. Космос, Фил, Белый. И он. Виктор Павлович, втянувший «Курс-Инвест» в авантюру, называемую благодетельным вложением в современное искусство.    — Ты, между прочим, это оценил, — в ответ на высказанные Валерой сомнения относительно надежности Лисовского, Витя пускается в бой.  — Говорил, приятное с полезным. Искусству помогать надо.    Филатов вздыхает утомленно, махнув рукой. Решает отложить дискуссии. На сцене-то уже вовсю распинается кудрявый диджакей — первый в Советском Союзе организатор шумных вечеринок с драйвовым музыкальным сопровождением.    Пчёлкин пялится вниз. Под ногами у него кишащая толпа, ревущая в экстазе. На лицах у людей — картинное счастье. Как у него самого. Будто все хорошо, спокойно, радостно. Страну перестроили, прогресса достигли. Ни тебе единого проблеска рефлексии на тему общественных переворотов, про которые трещат федеральные каналы. Забывается, отходит на второй план. Остается только праздник, действующий ничуть не хуже психотропных.     — А эти кто? — Пчёлкину становится по-настоящему интересно только тогда, когда под визг фанаток с пьедестала сходит Белоусов, а его место занимает группа очаровательных дам.    — Комби, — Космос, как всегда первым узнающий о «модном и молодежном», не упускает возможности сравнять счет за сегодняшнее, чтобы блеснуть эрудицией.    Витя поднимает брови, глядит вопросительно.    — Комбинация. Группа такая, — добавляет Холмогоров. Но Пчёлкину уже плевать, будь там хоть группа, хоть сборная по волейболу. С удовольствием рассматривает мелькающие перед глазами бедра в плену ярких тканей.    Слепят блестки, слепят оголенные щиколотки и растягиваемые нотки. Не сразу удается сосредоточиться на лицах солисток.    Одна из них почему-то кажется знакомой. Глаза огромные, как у нарисованного персонажа.    — На Забаву похожа, — никогда не выражавший тягу к сопоставительному анализу, выдает вдруг Пчёлкин.    — Крыша потекла, родной? — Белов смеется, приложив руку к спине друга.    — Как из мультика этого…— щелкает пальцами, — «Летучий корабль»!    Выдает торжественно, да и забывает под смех друзей. Мало ли красивых девчонок. Хорошенькие солистки сменяют друг друга с рекордной регулярностью.    Внутри у Пчёлкина склонности для возвышенных мечтаний никогда не находится. Он человек деловой, прагматичный. То ли от природы, то ли вынужденно — разобрать уже сложно. Время несется вперед, подламывая, обтачивая юношескую бескомпромиссность. С каждым годом все больше понимаешь: кто суровее, тот и останется в победителях.    Для него конец двадцатого столетия именно такой. Наглый, как он сам. Ревущий, накатывающий. А для всех ли таков? 

***

  — Идиот, — узкое пространство некрасиво разрезает выплевываемое ругательство. Витя отрывается от телефона: по ту сторону Людочка вяло бормочет о встречах, запланированных на завтра.  — Перезвоню, — коротко обрывает и, не зная зачем, идет на голос. Что-то в нем не то: слишком надрывно и высоко звучит.    — Да завязывай целку из себя строить. Вы ж там все такие. За сколько тебя у Шиши в аренду выкупить можно, а, рыбка моя?    Чем ближе Витя подходит, тем выразительнее видит самодовольное лицо какого-то рокера. По нему же бедолага и получает, когда Пчёлкин (видит Бог, не желая завязывать дворовых разборок) пытается помешать тому зажимать трясущуюся возле стены блондинку.    — Сука, ты кто такой?    — Совесть твоя. Приплыли, уёбок. Рыбалка окончена, — Пчёлкин для профилактики заряжает по приторной мордашке еще раз, пока горе-любовник, отшатнувшись, не исчезает. С угрозами рассказать обо всем своему продюсеру и уничтожить обидчика, разумеется. Почти забавно.    Витя намеревается проверить, что там с «рыбкой», которая едва не попалась на крючок. Оборачивается, опаляя тяжелым дыханием. В висках еще бьется адреналин — просится выплеснуться вновь, как всего пару лет назад, когда в пацанских разборах Виктор Павлович числился первым и главным участником событий.    Шутка ли? Перед ним та самая девчонка из группы. Ни названия коллектива, ни имени он не помнит. Растерянно выдает:   — О, Забава… — реакцией на этот лепет ожидаемо становится непонимающий, колючий взгляд. Благодарности тоже ждать не приходится: нырнув под руку, которой Витя опирается о стену, незнакомка исчезает. Даже туфельки, как положено загадочным дамам из выдуманных историй, не оставляет. Только сладковатый запах пудры и орхидеи. 

***

  Алёна бежит, потому что ей страшно. От того, как миллионы рук тянутся к ней сквозь свет прожектора, а потом вдруг достают физически. Как, например, сейчас, когда гитарист из команды Салтыкова норовит вцепиться в нее, раздевая взглядом. Еще хуже становится, когда из ниоткуда приходит помощь. Незваный спасатель бьет несчастного рокера, а Алёна глядит на массивный перстень, украшающий его палец. Мигом складывает два и два.    Каблуки больно вонзаются в ноги, мешают полету. На подступах к гримерной она уже не бежит, а ковыляет. Прикладывает ладонь к груди: сердце тяжело бьется, норовит продавить ребра.    Здесь светло, как и в самом начале. Бьются друг о друга разноцветные карамельки — это Танин голос, который сливается с голосами других. Алёна заходит внутрь, рассматривает знакомые лица, наблюдает за тем, как они празднуют очередную победу, покоренную высоту. Призывают ее присоединиться к ликованию.    И вдруг становится легче. Отпускает. Окутывает со всех сторон вернувшееся чувство безопасности. Оно же освобождает место для размышлений: и почему только этот странный мужчина назвал ее Забавой?