Ночной гость

      В саду среди деревьев кто-то был.       Сначала Рен подумал, что ему приглючилось. В такой темени ещё не то покажется. В деревнях тьма почему-то всегда гуще, плотнее, практически осязаемая, облизывает пальцы, трётся об кожу. Зимой она становится по-настоящему зловещей, угрожающей, а из-за безжизненной белой пустыни, куда ни глянь, начинаешь чувствовать себя так, будто уже умер и блуждаешь неприкаянной тенью по загробному миру. Не то чтобы Рен всерьёз в него верил, конечно. Летом темнота была какой-то разбавленной — чернилами, теплом, ароматами травы и цветов в бабушкином саду, а оттого не такой угнетающей. Он любил приезжать сюда при первой возможности: пока учился в школе, постоянно мотался к бабушке с дедом на каникулах, иногда по выходным. Лишь бы не видеть папашу лишний раз. После школы пошёл работать, так что теперь так часто видеться со стариками не получалось. Но вот наконец выдался первый отпуск, и Рен, не раздумывая, собрал вещи и уехал в деревню. Дорога всегда занимала много времени и сил, но оно того стоило. Не только бабушка с дедом, но, казалось, сам их бревенчатый домик излучал тепло и уют. Всегда приветствовал ещё издали жёлтым светом окон с резными наличниками. Даже деревья и кусты будто узнавали его и начинали приветливо махать зелёными руками-листьями, а цветы кивали ему, как старому другу, мол, как же, помним, помним… Здесь он всегда чувствовал себя любимым и желанным членом семьи. Не то что в городе, среди белых каменных рёбер квартирных стен. Эти стены источали тот же холод, что и мать с папашей. Все трое очень подходили друг другу. Только Рен туда совсем не вписывался.       Он приехал к бабушке с дедушкой только вчера, точнее, уже позавчера, судя по древним часам с кукушкой на стене: они показывали почти час ночи. Все домашние (включая кукушку) всегда ложились рано, а потому давно спали. Тишина накрыла дом — да что там дом, всю деревню — шёлковым платком. Её нарушало только похрапывание дедушки за стеной. Рен стоял у настежь распахнутого окна и курил сигарету, пробивая темноту её огоньком. Потом надо будет почистить зубы, а с утра первым делом принять душ. Если старики узнают, что он до сих пор не бросил, бабушка отхлещет полотенцем, а дед добавит лопатой по башке. При мысли об этом Рен усмехнулся и выдохнул дым.       Ночь распускалась, как ядовитый, но прекрасный цветок, благоухала чуть прохладной свежестью. Луна призраком белела в небе, ложилась на деревья и кусты серебряными пятнами. Дрожал и посверкивал хрусталь звёзд. Ни одно из окон соседних домов не горело, так что можно было подумать, будто деревня вымерла. Где-то далеко был слышен собачий лай, а из-за реки доносился стук колёс электрички. Ветер время от времени шевелил любимые бабушкины кусты и цветы, заставляя их бормотать сквозь сон что-то неразборчивое. За стволами садовых яблонь прятались ночные тени… и кто-то ещё.       Именно в это мгновение Рен заметил в саду… кого-то. Первой инстинктивной реакцией было замереть. Притвориться, что его там нет. Хотя глазок сигареты наверняка выдал его с потрохами. Только что Рен был наедине с ночными раздумьями, но теперь чётко чувствовал: в саду он не один. Между раскидистых яблонь у самого дощатого деревянного забора стояла чья-то фигура. Прямо напротив окна. Он не видел ни лица, ни глаз, но всей кожей ощущал: на него смотрят.       Он вздрогнул, и сигарета выпала из пальцев прямо на усыпанную гравием дорожку. Сердце запрыгало. Человек стоял совершенно неподвижно, не издавая ни единого звука. Просто полностью чёрный силуэт, замерший деревянным идолом. Мысли полетели одна за другой. Как он там оказался? Его же только что не было! Забор высокий, через него так просто не перелезть, тем более бесшумно! Кто это? Вор? Пьяный? Нужно защитить стариков. Самому, по возможности не поднимая шума, иначе обоих хватит инфаркт. Но весь садовый инструмент в сарае… Что тогда? Швабра? Лучше сразу дедов дробовик!       Не сразу он заметил то, что едва не заставило упасть от прилива сокрушительного ужаса. Голова человека не держалась ровно, а лежала на плече. Так, будто у него была сломана шея.       Рен не знал, сколько времени занял весь этот мысленный кордебалет. Может, пару секунд, может, чуть меньше. Тело совершенно инстинктивно напряглось, так же, как перед дракой или при обострении очередного конфликта с папашей. Он уже собрался что-то сделать, хоть до конца ещё не знал, что: выпрыгнуть в окно и прогнать незваного ночного гостя или сначала вооружиться хотя бы долбаной шваброй. Всё это время незнакомец не шевелился. А потом медленно поднял руку и указал прямо на Рена.       Ощущение было такое, будто он вмёрз в лёд. Не только потому, что вдруг утратил способность управлять собственным телом. Просто вдруг посреди зелёного июля от ужаса, продравшего спину, стало холодно, как бывает в середине морозного, трескучего декабря. Будто Рена коснулся вечный, неизбывный холод мира мёртвых. Почему-то вдруг заболела шея, будто перехваченная удавкой, так, что не вздохнуть. Он не видел лица ночного гостя, оно тонуло в вареве теней, скрытое темнотой. Не видел глаз, но откуда-то знал, что вместо них у незнакомца чёрные провалы. Из этих провалов Рена звала могила. А он всё стоял, околдованный, не в силах шевельнуться, как всегда замирает всё живое, сталкиваясь со смертью, загипнотизированное её ужасающим величием.       Порыв ветерка дохнул в лицо запахом летнего тепла, приятной свежестью… и сырой, червивой землёй. Только тогда Рен понял.       Это был не человек. Это было… нечто. А ещё оно не желало ему зла. Скорее, наоборот. Он понятия не имел, откуда, но просто знал это, как иные люди знают что-то благодаря интуиции, шестому чувству, или как оно там называется. В голове одна за другой плыли знакомые с детства образы. Оно звало за собой без единого слова, без единого звука. Обещало что-то. Конфеты, фрукты с огорода, хлеб с мёдом, новые страшные истории — всё то, что Рен любил, когда был мелким пацаном. Беззаботное детство, когда можно делать, что хочешь. Играть, гулять и просто развлекаться, а твои единственные проблемы — это список школьной литературы на лето. Детство, в котором мир волшебен и добр, как сказка, улыбается тебе в лицо. Детство, в котором ты ещё не ненавидишь себя и не задаёшься вопросом, зачем тебе жить, а собственый отец не пытается избить тебя ремнём с тяжёлой пряжкой. Ещё не пытается.       Всё это ждало Рена и только его. Корявые ночные тени плясали вокруг, дразнились огромными языками, подбирались всё ближе. Оно звало. Так незнакомый взрослый зовёт за собой ребёнка, заманивая сладостями, игрушками, обещаниями показать щенят. Только за такими обещаниями всегда стоит тёмный, жестокий умысел. Но от этого… существа Рен этого не чувствовал. Не чувствовал ничего, кроме неземного холода и… одиночества. С удвоенной силой заболела шея, и Рену показалось, что на ней откуда-то взялась красная, саднящая борозда, как от… Тоска хлынула в него волной северного моря, накрыла невесомым пологом, так что перехватило дыхание. Тоска настолько сильная, что вспомнилось слово «смертная». Такая, какую не способен выдержать ни один человек. Такая тоска толкает на безумие. На убийство. Других — или себя.       Невидимая петля затягивалась всё сильнее, мешая дышать, передавливая гортань. От желания закричать взрывался мозг, нутро раздирало. Вдохнуть, любой ценой вдохнуть! Рен заставил себя шевельнуться. Схватился за ажурное кружево занавески, чуть пожелтевшей от времени. Будто оно могло стать его якорем в бушующем море тьмы, способным помочь удержаться, не соскользнуть туда, куда звало существо. Не стать таким же, как оно. Неприкаянной тенью, не знавшей покоя. Страдавшей от одиночества, не способной обрести то, чего так жаждала. То, что доступно только живым.       Старики. Дед и бабушка. Что, если оно захочет взять и их?..       Рен заставил себя разлепить запечатанные иномирной стужей губы. Она забралась так глубоко, обвила голосовые связки, что голос стал похож на хриплое карканье. — Уходи.       Онемение потустороннего, неземного холода стало отступать перед приливом сил, что возник от мысли о стариках. В тело будто хлынул жар, стал теснить смертный мороз внутри. Существо качнулось вперёд, пытаясь приблизиться, и снова страх раковыми метастазами разросся в груди. Оно явно не собиралось сдаваться так просто. Рен — тоже. — Вали, сказал!       Он изо всех сил старался сделать голос грознее, чем он был на самом деле. Самое время вспомнить, как иной раз звучал папаша. Не голос — медвежий рёв. — Я с тобой не пойду. И никто не пойдёт. Нечего здесь вынюхивать. Проваливай!       Темнота расползалась от фигуры в обе стороны. Почти осязаемая, подкрадывалась всё ближе, скользила по земле сотней ядовитых змей. В животе скручивался в петлю раскалённый страх, паника заставляла всё внутри мелко вибрировать. А рука всё держалась за занавеску, сжимала до боли в пальцах. Рен приказал себе собраться. Он же не трёхлетка, чтобы бояться темноты. Или того, что обитает в ней. — Я сказал, проваливай!..       Тьма подобралась — и хищным зверем прыгнула прямо на него.       Рен отпрянул назад, едва не упав, и спрятался за спасительной вуалью темноты дома. Не видно, его не должно быть видно… Как в детстве: замрёшь в углу и повторяешь «Я в домике, я в домике!» Или строишь шалаш из одеял, сидишь в нём, и никакие монстры тебе не страшны, начиная от комаров и заканчивая людьми.       Там, за окном, точно был не человек.       Рен не знал, сколько простоял вот так, прижавшись спиной к деревянной стене рядом с окном и упираясь ладонями в гладкую деревянную стену. Сердце долбилось в ушах покруче любого фонка, так что, кроме него, он ничего не слышал. Белым привидением колыхалась на ветру занавеска. Где-то снова залаяла собака, и её лай разбил заклинание тишины, зависшее над домом. Нужно было найти в себе смелость и выглянуть в окно. Убедиться, что эта тварь ушла, убралась обратно в дыру, из которой вылезла, и что старикам больше ничего не угрожало. Долго, долго Рен уговаривал себя хотя бы шевельнуться. Отмер, только когда услышал на улице яростные кошачьи вопли. Опять Буян всех строит, кто на его территорию зашёл. Имя дедову коту очень подходило. Сам уже старый, а всё туда же, молодых кошаков гоняет только так. Рен опёрся ладонями о подоконник и слегка высунулся на улицу. Туда, где только что стояло существо, он старался не смотреть. — Буян! Кыс-кыс! — позвал вполголоса. — Буян! Хватит хулиганить, иди сюда!       Где-то неподалёку снова раздался протяжный кошачий мяв, полный недовольства, но кот не показался. Рена это не удивило. На «кыс-кыс» Буян никогда не отзывался — у него был трудный характер. Прямо как у хозяина.       Рен всё-таки окинул взглядом сад, невольно затаив дыхание. Кусты, деревья и цветочные клумбы, испачканные лунным светом. Спящие соседские дома за забором, линии электропередач повыше. Ничего и никого. Словно чтобы успокоить и развеять его сомнения окончательно, зачирикала какая-то птица. Что за ночные концерты? Сначала кошки, теперь птица. Она в себе вообще? Неужели не в курсе, что ночью надо спать?       Но ночь уже кончалась: тёмно-синяя тьма с краю неба на востоке размывалась до оттенка на несколько тонов светлее. Рен видел уже девятнадцать лет, но никак не мог привыкнуть к тому, как коротки летние ночи. Радовало одно: если ночь уходила, значит, тварь тоже исчезла. По крайней мере, во всех киношках и книгах считается, что именно ночь — время всяких монстров. Если таким источникам вообще можно верить.       Страх высосал все силы, и Рен не выдержал, присел на подоконник, глубоко дыша, чтобы успокоиться. В груди что-то мелко тряслось, отдавалось дрожью пальцев. Вдох-выдох, вдох-выдох… Давно так не пугался. Он сидел и пристально смотрел в ночь до тех пор, пока небо заметно не посветлело, а птичья перекличка не стала громче. Ночной кошмар отступил, теперь он был в этом уверен. Сна не было ни в одном глазу. Рен был уверен, что не сможет сомкнуть глаз, но нужно было подремать хотя бы несколько часов, пока не встанут старики. Он лёг и некоторое время вертелся туда-сюда, и дело было совсем не в поскрипывающей кровати, на которой он спал ещё в детстве. Ближе к утру Рен окунулся в дремоту, а когда проснулся около полудня, колесо солнца билось в окно и сияло так ярко, что ночное происшествие стало казаться дурным сном. Не больше, ни меньше.

***

      В самой середине летнего дня Рен с бабушкой сидели на широком деревянном крыльце и грелись на солнце, напитываясь теплом на все холодные месяцы вперёд. Он только что покосил траву во всём саду, собрал упавшие яблоки, прополол грядки и немного устал. Искрящийся золотой зной плыл в воздухе, навевал лёгкую сонливость — всё-таки за ночь он совсем не выспался. Солнце обливало сад, горячо жалило затылок, так что, стоило Рену выйти из дома, бабушка заставила его надеть старую дедову кепку с надписью «Гроза рыб и женских сердец». Тот, как обычно, дремал после обеда в окружении прохладных стен да под болтовню телевизора. «После сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать», — важно изрекал он. «Милое дело», — кивала бабушка, хоть сама днём и не спала. Чаще садилась на террасе или широком крыльце и делала то, что делают все стереотипные бабушки: вышивала или вязала что-нибудь на зиму. Сколько себя помнил, Рен в холодное время года носил шарфы, носки и свитера, связанные ею, а в детстве и варежки. В подростковом возрасте, правда, начал считать это кринжем и закидывал всё это подальше в шкаф. Вообще без мозгов был. А как подрос и поумнел, снова начал носить бабушкины творения. Это прозвучало бы слишком ванильно, поэтому вслух Рен этого не говорил, но считал так: грела не столько одежда, сколько любовь, вложенная в каждую петельку. Бабушка сидела в плетёном деревянном кресле, подложив под спину вышитую ею же узорчатую декоративную подушку, и вязала деду тёмно-зелёные зимние носки. Её руки никогда не знали покоя. Рен устроился прямо на горячей от солнца ступеньке и грыз чуть кислое яблоко из числа тех, что собрал час назад, выплёвывая косточки прямо на тропинку. По саду плыли душистые запахи свежескошенной травы и цветов. Голова ощущалась несвежей и тяжёлой, от солнца нешуточно клонило в сон, но Рен сопротивлялся. Сбивать режим совсем не хотелось.       И всё же даже думать о ночи и о сне было как-то тревожно. Вдруг эта тварь снова вернётся? Днём он тщательно осмотрел место меж деревьев, на которое выходило окно его комнаты (выбросить уроненную сигарету тоже не забыл), но ничего не обнаружил. Ни единого следа. Как будто всё реально было страшным сном. Но не было. Он просто знал это.       Тогда что это, твою мать, было? Что? — Ишь ты. Глянь на него, — посмеиваясь, сказала вдруг бабушка. Рен отвлёкся от мрачных мыслей и сонно уставился на резвившегося на лужайке перед теплицей Буяна. Над ней порхала бабочка-капустница, а рыже-белый кот прыгал за ней и пытался поймать. Скакал так резво, будто был котёнком, а не взрослым десятилетним котищем. — Охотник. Добытчик, — протянула бабушка. — Мышей нам таскает только так.       Не сводя глаз с кота, Рен усмехнулся и подавил зевок. — Он ночью опять орал. С соседскими котами дрался. — Разбойник! Спать тебе не давал? Вот поганец, у тебя отпуск, отсыпаться надо, сил набираться, а этот хулиганит. Я-то ничего, кроме дедова храпа, не слышу, — запричитала бабушка. — Да ладно, не страшно.       Некоторое время они сидели и переговаривались ни о чём. Морщинистая, ласковая рука легла Рену на короткостриженую голову, погладила, будто он был мелким, и он с улыбкой поднял на бабушку глаза. — Бледный какой, худой, совсем в этой Москве зачах, — опять завела старую пластинку бабушка. Её взгляд опустился ниже, и он сразу понял, куда она смотрела. — Ох, как же ты так упасть умудрился-то, — покачала она головой и коснулась морщинистой подушечкой большого пальца его верхней губы там, где её расчерчивал вертикальный шрам. Из-за него окружающим казалось, что Рен всё время усмехался, в том числе и над ними. Наверное, поэтому у него почти не было друзей. — Я ж говорил. Столкнулся с каким-то дебилом на электросамокате, свалился с велика.       Он произнёс это на одном дыхании, не моргнув глазом. Ни к чему бабушке знать, откуда на самом деле взялся этот шрам. Это было несколько лет назад, но Рен до сих пор помнил ослепительную боль от пряжки отцовского ремня, что чуть не выбила ему зуб. Был бы как Горшок из «Короля и Шута», только совсем не такой харизматичный, яркий и талантливый. — Ну как же так-то… На всю жизнь же теперь шрам останется… — бабушка тяжело вздохнула. Это она ещё сигаретных ожогов не видела. Рен ей подмигнул: — Шрамы украшают мужчину. Дед тоже так сказал. Так что не переживай. Мне даже нравится, — соврал он. — Много твой дед понимает! Эх, Ренатик-касатик…       Он не смог подавить улыбку. Детским прозвищем Рена называла только бабушка, она же его и придумала. Ему вдруг захотелось вернуться обратно в тот возраст. Чтобы стрелки часов с кукушкой отмотали время назад, чтобы он снова стал меньше ростом, без шрамов от сигарет и пряжки ремня. Тогда можно будет положить голову бабушке на колени, чувствовать морщинистую, сухую, ласковую руку на голове и просто лежать, не думая ни о чём. А главное — чувствовать себя защищённым.       Неожиданно для самого себя Рен широко зевнул, прикрыл рот ладонью. — Утомился? Иди, иди вздремни, отдыхай. Отпуск для того и создан. Ночью-то чего не спал? В телефон опять играл? — Да нет… Сон какой-то страшный приснился. Будто у нас по деревне какое-то существо тёмное шарахается по ночам и хочет людей с собой забрать. С собой зовёт куда-то, хотя говорить не может. Как детей, знаешь, заманивает. Фруктами там, сладостями, обещаниями какими-то… Представляешь?       Он сам не ожидал, что выложит всё это. Слова полезли сами собой. Слишком уж ночное происшествие не давало покоя с самого момента пробуждения, теребило нутро тревогой. Чем ближе к вечеру, тем больше. Хотелось обсудить с кем-то, просто чтобы убедиться, что он не начал сходить с ума. Рен нарочно рассказывал с улыбкой, шутливым тоном, снижая градус напряжения, мол, приснится же всякая хрень! Нечего пугать бабушку, она впечатлительная, не то что дед. Вдруг расслабленное выражение буквально осыпалось с её лица. Перемена была такой резкой, что Рен напрягся. — Ты чего, ба? — Ренатик… А ты ночью на улице ничего не видел?       Сердце так и подпрыгнуло. Он мысленно одёрнул себя, стараясь не выдать волнения. — Не-ет… Я и не смотрел в окно… А что?       Бабушка перестала вязать. Положила руки на колени, откинулась спиной на подушку. На лице её лежала тень. — Ренатик, ты помнишь соседа нашего, дядю Васю Терпигорева?       Рен несколько мгновений рылся в пыльном архиве памяти. — Столяра? Который… умер? — Бабушка кивнула, сжав без того тонкие губы. — А он тут при чём? — Да уж как сказать-то, и не знаю… — бабушка поколебалась и пробормотала, словно разговаривая сама с собой. — Сначала наяву, теперь во снах являться стал…       Вдоль позвоночника вдруг стекла патока ужаса. — Ты о чём, ба?..       Она помолчала и наконец с явным трудом выговорила: — Это он к тебе во сне и пришёл. Вася Терпигорев. Тебя с собой позвать хотел. На тот свет.       Вдруг наступила такая тишина, будто все звуки в мире разом исчезли. Пила соседа, жужжание деловитых пчёл, машина, проехавшая по пыльной просёлочной дороге за забором, — всё вдруг стало совсем бесшумным. Сад казался оазисом безопасности и безмятежности, единственным островком детства, который у Рена остался, но теперь ночной кошмар обрёл плоть, отравил его самое любимое место в мире. Прибежал Буян, растянулся на нагретых досках террасы между Реном и бабушкой, вытянув лапы в белых носочках, но они не обратили на него внимания.       В другой ситуации Рен бы подумал, что бабушка на старости лет начала ехать крышей. Но не подумал. — В смысле?       Бабушка пожевала губами. — Ты, небось, думаешь, что я умом тронулась, Ренатик… Только не ты один его видел. И не последний. Вася теперь за грех свой расплачивается, упокой Господь его душу, — она перекрестилась.       Воспоминания окутали Рена илом на речном дне. Уже тогда, в его детстве, дядя Вася, что жил через три дома, был старым и седым, как луна, с доброжелательной улыбкой и грустными выцветше-голубыми глазами. Жил он совсем один: в годы войны, будучи совсем молодым, потерял всю семью, включая жену с двумя детьми, и с тех пор больше не женился. Может, поэтому он так любил всех окрестных детей, включая Рена. Дядя Вася вообще был их большим другом. С каждым был приветлив, всегда готов угостить чем-нибудь, напоить чаем с мёдом и конфетами, которые покупал специально для детей. Каждому дядя Вася уделял внимание, расспрашивал, как дела, мирил поссорившихся и был добр, как сказочный Дед Мороз. Дошло до того, что многие родители стали просить его посидеть с младшими, если не с кем было оставить, а самим нужно было уехать. Все ребята с их деревни любили дядю Васю, а тот отвечал им взаимностью. Рен чётко помнил, как летними вечерами, когда по деревне расползались мягкие синие сумерки, все они после ужина наперегонки бежали к маленькому каменному домику дяди Васи, чтобы послушать его истории, чаще всего — страшилки. У него был настоящий талант рассказчика. Дядя Вася давал каждому герою свой голос, изображал их, разыгрывая целую пантомиму, так что самые младшие порой взвизгивали от восторга и страха. А когда всё заканчивалось, детей забирали родители, а дядя Вася провожал их немного и ещё долго махал вслед. Они никогда не прощались надолго: знали, что завтра обязательно заглянут в течении дня, вечером уж точно. Ведь дядя Вася никогда не рассказывал одну и ту же историю дважды. Только если очень попросить.       Таким Ренат его и помнил: худощавого, слегка ссутуленного человека с короткой бело-серебряной бородой и забавно торчавшими пушками волос за ушами, с узловатыми пальцами и чуть надтреснутым выразительным голосом. Он был рад, что в памяти остался именно этот образ. Не тот, который он увидел однажды, когда в такой же знойный день, как сегодняшний, пришёл к дяде Васе. Тогда Рену было скучно: все друзья куда-то делись, а торчать дома не хотелось. К дяде Васе он зашёл с расчётом на хотя бы хорошую компанию. Если бы даже он был занят работой — сосед занимался изготовлением мебели на заказ — Рен был бы рад просто посидеть с ним в мастерской, смотреть, как он работает, и вдыхать вкусный запах стружки и опилок.       Он почувствовал неладное, ещё когда окликнул соседа от калитки (тот никогда её не запирал). В поросшем густыми травами саду было слишком тихо, как на кладбище. Не болтало радио, не дребезжала церкулярная пила. Рен снова позвал дядю Васю, и снова никто ему не ответил. Прошёлся по саду, заглянул в дом, в последнюю очередь направился к сараю, который сосед называл мастерской. Дверь скрипнула как-то тоскливо, похоронно. Глаза ещё не привыкли к темноте, но Рен вдруг догадался, что сейчас увидит.       Верёвка была привязана к крюку в потолке, на котором раньше висела лампа с абажуром. На полу валялся опрокинутый стул. Дядя Вася висел в петле.       Тогда Рен считал себя вполне взрослым, ему уже было целых десять лет. Но, увидев своего взрослого друга висевшим под потолком, с вываленным наружу языком и выпученными глазами дохлой рыбы, с диким посиневшим лицом, он упал там же, где стоял, и едва не обмочился. А потом поднялся и, как ошпаренный, бросился домой, крича и рыдая на всю улицу. Через полчаса вся деревня знала, что Василий Терпигорев мёртв. Повесился, не оставив никакой записки.       Местный священник не позволил похоронить самоубийцу на старом деревенском кладбище, среди покосившихся крестов и надгробий, увитых кружевом плесени и заросших шубой мха. Дядю Васю закопали прямо за погостом. Жители их деревни любили дядю Васю и организовали похороны сами. Скинулись и на гроб, и на простенький деревянный крест. Знакомые из соседнего посёлка тоже помогли. Со временем возвели и скромную оградку. Детей на похороны брать не стали, да и сам Рен не то чтобы стремился. Перекошенное, чужое, неприятное лицо, так непохожее на любимого дядю Васю, ещё долго стояло перед глазами. Пару раз он даже напрудил в постель ночью, за что удостоился совсем нелестных слов от папаши. Но эти слова были ничем по сравнению с тем, что Рен пережил. В тот день, обнаружив своего соседа и взрослого друга мёртвым, он впервые прикоснулся к Ужасу. Настоящему, глубинному, тому, от которого люди заливаются алкоголем, как папаша, насмерть забивают родственников топором, а потом с воем катаются по полу в чужой крови, и кончается всё это тем, что они стреляют себе в голову… или лезут в петлю, в которой висят потом, как куски мяса на крючьях на скотобойнях.       Тогда, в детстве, Рену было больше всего жалко себя. Больше дядя Вася не расскажет ему захватывающую сказку, не сунет пару конфет на дорожку с добрым подмигиванием. «Это белочка тебе просила передать», — говорил он в такие моменты. Рен был уже слишком взрослым, чтобы верить в мифическую белочку, но всё равно было приятно. Больше нельзя будет положить голову на костлявые колени и почувствовать сухую морщинистую руку, всю в мелких занозах и царапинках, и ощутить, как эта рука гладит его осторожно, как котёнка. Больше ничего этого не будет. Вместе с дядей Васей ушла значительная часть его детства.       Но теперь, когда Рен уже вырос, понимал, насколько же был глуп, и жалость к себе сменилась сочувствием к дяде Васе, бесконечно одинокому, как холодные космические глубины. Дяде Васе, у которого не осталось никого, ни родственников, ни жены, ни детей, чьи выцветшие чёрно-белые фото Рен видел на стенах в его доме. Он был уверен: он ушёл к ним. Не выдержал. И не мог винить его за это.       Когда он снова заговорил, губы едва шевелились, будто обколотые лидокаином. — Я его не видел. Только тёмную фигуру без лица. Он в саду стоял, прямо перед окном, и прямо на меня смотрел, хотя глаз не было видно. От него такой тоской веяло… — Немудрено, когда сам себя жизни лишаешь и упокоиться не можешь… — Бабушка перекрестилась. — Удивительно, что ты его только сейчас увидел. Его многие уже видели. И Егорка, и Андрейка, Женя с Алиной, которые двойняшки, все те ребята, с кем ты в детстве играл и в гости к Васе ходил. Ко всем он в ночи являлся. Хотел… себе вас забрать. Чтобы вы его детьми были вместо тех, сына с дочкой погибших. Не приведи, Господи, помилуй… — Ба, а какой вчера день был? — вдруг спросил Рен. Она посмотрела на него уставшими, полными печали глазами. — Четырнадцатое июля… Годовщина Васиной смерти. Ровно десять лет прошло.       Теперь Рен всё понял. Некоторые души даже слой тяжёлой сырой земли сверху не может удержать в могиле.       

***

      Ночь прошла спокойно. Следующий день выдался всё такой же знойный, но пасмурный и потускневший. Выползшие откуда-то тучи задушили солнце в объятиях, и оно скрылось. Жара липла к коже, но уже по чуть-чуть шла на убыль вместе с днём, клонившимся к вечеру. Ветер слегка тревожил листву — везде, но только не на тех деревьях, что стояли на участке дяди Васи. Заходить на территорию Рен не стал. Его там больше ничего не ждало. Просто стоял перед рассохшейся деревянной калиткой, с которую когда-то был ростом, и смотрел. Ёлки и яблони стали настолько огромными, что почти тёрлись друг об друга зелёными боками, кусты крапивы доставали до самых окон. Силуэт покосившегося дома проявлялся из глубины заросшего сада острыми углами, обшарпанным деревом, провалившейся крышей. Крыльцо разбито, дверь перекрыта досками. От него за версту веяло холодом, будто на улице не стоял разгар лета. Окна были заколочены и напоминали зашитые чёрными нитками глаза мертвеца. Поскольку семьи у дяди Васи не было, дом умер вместе с ним. Наверняка там до сих пор висели чёрно-белые фотографии. Проверять не хотелось.       Раньше Рен всегда избегал этого дома. Если случалось проходить мимо после смерти хозяина, специально ускорял шаг и смотрел в другую сторону. По стенке желудка сползла струйка вины. Даже на могилу ни разу не сходил, за столько-то лет. Эгоист. Может, мама была не так уж неправа, когда называла его так. Но теперь он был намерен исправить свою ошибку.       Постояв ещё немного, Рен закинул лопату на плечо и направился по пыльной сельской дороге в сторону деревенского кладбища. Могила дяди Васи находилась сразу за кладбищенской стеной, в окружении пары стройных белоствольных берёз, сонно качавших длинными зелёными косами. Рен нашёл её не сразу, настолько сильно она поросла травой. Дорогу пришлось протаптывать самому, и он пожалел, что надел шорты. Крапива так и норовила укусить, а об высокие жёсткие травы легко можно было оцарапаться. Он остановился перед подёрнутой ржавчиной низкой оградкой. Это место настолько заросло сорняками, что сразу становилось понятно: дядю Васю давно никто не навещал.       Рен оглядел могилу. На поросшем травой земляном холмике лежали испорченный временем и непогодой пластмассовый венок и такие же искусственные цветы. Рядом валялся подсвечник красного стекла, к его удивлению, целый. Деревянный крест немного покосился. Взгляд упал на полувыцветшую от времени овальную фотографию. С неё смотрел дядя Вася, такой, каким Рен его помнил: белая борода, похожая на вату, лицо с заострёнными чертами, усталая полуулыбка и грустные светлые глаза. Почти сказочный дед Мороз, каким он и был для них, окрестных малолеток. Их собственный дед Мороз, живой и настоящий.       Был. — Привет, дядь Вась. Это я, Ренат. Прости, что так поздно. Надо было раньше заглянуть.       Тишина. Только зашелестели от ветерка берёзовые косы и высокие травы. Он не знал, зачем говорил это, и чувствовал себя как-то глупо. Никогда особо не верил ведь в загробную жизнь, в то, что усопшие могут видеть и слышать живых. Не верил — до недавнего времени. Рен слишком хорошо помнил ночную встречу, но сейчас было не жутко. Скорее, просто грустно и пусто.       Дядя Вася так и не воссоединился со своей семьёй. Не встретился с дочкой и сыном, по которым скучал так сильно, что искал им замену в чужих детях даже после смерти. Даже умерев, он оставался одиноким. Именно от этой мысли Рену было тяжелее всего. Страх отступил и сменился печалью. Как оказалось, даже мёртвым бывает одиноко. И даже мёртвым нужна любовь. Тем, кто лишил себя жизни — особенно.       Как ему помочь? Что сделать, чтобы дядя Вася наконец ушёл туда, где теперь было его место? — Я приберусь тут немного. Думаю, ты не против. Ты для меня столько сделал когда-то, а это… всё, что я могу сделать для тебя.       Никакого ответа он не получил. Да и не то чтобы надеялся. Надев матерчатые перчатки, Рен принялся за работу.       Первым делом он убрал искусственные цветы и венок — они уже никуда не годились. Прополол траву, взрыхлил землю, лопатой подправил земляной холмик и придал ему аккуратную форму, выровнял крест и утрамбовал землю вокруг так, чтобы сидел крепко. Иногда прерывался, чтобы утереть пот со лба и глотнуть воды. Легче всего было протирать оградку, крест, фотографию и табличку. В какой-то момент даже захотелось приложиться к ним лбом. Было бы неплохо установить скамейку, но это попозже, время до конца отпуска ещё есть. Оградку не мешало бы покрасить… И надо будет посоветоваться с бабушкой по поводу того, какие цветы стоит высадить.       Напоследок Рен поставил на землю рядом с крестом стаканчик с водой и пластиковую тарелку с нехитрым угощением: варёное яйцо, несколько конфет, пара яблок из сада и один из испечённых бабушкой пирожков. Хотелось верить, что дяде Васе понравится. Хотя… какая бредовая мысль. Как и та, что пришла следом: однажды он будет делать то же самое для могил дедушки и бабушки. Рен изо всех сил постарался выдернуть эту мысль из головы, как сорняк с бабушкиной клумбы.             Он устало выдохнул, воткнул лопату в землю и сделал пару шагов назад, оглядывая могилу. Теперь она выглядела намного лучше. Рен даже испытал нечто вроде гордости за себя, хотя гордиться тут явно было нечем. Пора было идти, но он не торопился. Хотелось побыть здесь ещё немного.       Как же это, должно быть, страшно и мучительно — терзаться одиночеством даже после смерти. — Дядь Вась…       Тишина. Лишь только ветерок пробежался по высокой траве. — Ты прости, что накричал и прогнал. Не признал сразу. Слушай… Тебе давно пора дальше. Не надо больше ходить по деревне. Тебя заждалась твоя семья, твои дети. А мы… не знаю, как другие, но я тебя точно никогда не забуду. Ты мне как второй дедушка был, можно сказать. С тобой я чувствовал себя… нужным. Важным. Имеющим значение, понимаешь? С тобой я чувствовал себя так, как не чувствовал даже рядом с собственными родителями. Это самое большее, что ты мог мне дать. И самое ценное. Природа молчала. Слушала. — Я всегда буду тебе благодарен. Но тебе давно пора идти. Я тебя не выгоняю, конечно, даже не знаю, слышишь ли ты меня вообще… Просто хочу, чтобы ты наконец обрёл покой и воссоединился с семьёй. Люди, которые тебя… — он споткнулся на полуслове, — любят… это самое важное. Они тебя ждут. И если я могу тебе как-то помочь уйти, ты… не знаю, подай знак какой-нибудь, что ли.       Ничего. Даже ни ветерка. А чего он ждал-то?       Рен побыл на могиле ещё немного. Просто стоял, вспоминая детство, вкус подаренных дядей Васей конфет и его истории, добрый взгляд сверху вниз и ощущение сухой морщинистой руки на макушке. Вспоминал, как рядом с ним было безопасно, спокойно и хорошо, прямо как рядом со стариками. А потом направился домой. На душе стало легче. Он надеялся, что дяде Васе — тоже. Рен покидал могилу с чувством того, что всё сделал правильно.       Уходя, он ощутил на себе чей-то взгляд, что заставлял спину чесаться. Обернулся, но, конечно, никого не увидел. Только столб солнечного света, что пробился из-за туч и упал прямо на могилу.       Рен улыбнулся. Всё-таки знака он дождался.