drug

обычный вечер. все было бы хорошо, но не сердце ёна. как обычно тусклый день, они привыкли проводить его вместе, рука об руку, после учебы. да, те вечно учились, ныли про универ, про свои планы, про усталость. они познакомились года полтора назад, когда в универе им пришлось работать над проектом вместе. они оба нашли что то родное, нежное, такое трепетно - бурлящее в сердце и в голове. ёнджун никогда не думал, что откроется кому то так, как ему, что из тихого, серьезного парня на глазах у людей, превратиться в смеющегося, веселого вместе с гю. но сегодня было обычно неспокойно, по другому. бомгю наигрывал очередную мелодию на гитаре для друга. кто мы вообще друг другу? оба думали об этом каждую ночь, ну или ёнджуну хотелось думать так. взвизг гитары, удовлетворенное лицо бомгю. разве друзья смазано целуются пьяными? друзья обсуждают как бы хотели партнера, схожего на его друга? друзья стесняются смотреть друг другу в глаза, пока держат за руку? нет, блять, кто так делает? – думал джун, погодите, я не веду себя так с друзьями, это никому не нужно, и не нужно было мне. — тебе интересно вообще, джун? – спросил обеспокоено тот, причина его тревог, воздыхания. он - те самые цветы которые расцветали внутри старшего, но кажется, они были с шипами. красивый, красный, острый черт. как роза. — да, ты красиво играешь, – замялся тот, глаза расширились от словно, блядство, кокетливого вида бомгю? — ты знаешь о чем эта песня? – дразняще спросил тот, — понятия не имею, ну действительно, тот разве знал английский? — о любви. хочешь научу тебя ее играть? будешь играть ее своей девушке. ему, блять, послышалось? а, да, точно, нужно постараться поменьше витать в своих мечтах. облачках, которые никогда бы не стали грустными тучами, но точно не в реальности. жизнь старшего - сплошная туча, капелька за капелькой делают хуже, но он никогда этого не признает. — уже пытаешься меня с кем то свести, засранец? – ухмыльнулся через наигранное недовольство тот. бомгю явно замялся, странно, он словно издевался над джуном, пока делал еще одну затяжку и выдыхал ему в лицо. отложил гитару, придвинулся ближе, подставляя вэйп старшему, — не хочу, – промямлил тот, хотя для него удивительно, это же он подсадил бомгю на это, а вот бом подсадил его на себя. его личный наркотик. так бы и вдыхал, питался, кусал нежную кожу, наслаждался и зависел всю свою жизненную тропу. бомгю делал еще одну затяжку, запрокидывал голову наверх и выдыхал, потом смеясь. жалкое зрелище, зрелище зависимого человека, который просто ловил кайф в любых вещах, которые показывал друг. — ёнджун-а, – нежно протянул тот, — тебе нравится кто то? – сердце затрепетало, эмоции нахлынули. в тот момент ён смотрел на него как на балованного ребенка, слишком много знал, пробивал нужные точки. его еще не доводили до оргазма словами, хотя, он делал так каждый раз. — зачем тебе это, я не понимаю тебя, – хотелось закричать, а может нежно прошептать на ушко, которое было все в проколах, люблю, люблю, люблю тебя, люблю.. — странный вопрос, хён, я твой друг, я же волнуюсь, – полный бред, на деле гю и сам себя не понимал, он не был готов принять ёнджуна как парня, но и не готов был делиться. он просто еще не разобрался, его ведь это не волновало, просто не волновало, он не думал об этом и все было хорошо. любимое удовольствие обоих, бомгю снова затягивался, но теперь по очереди с владельцем вэйпа, ёнджун тупо, странно, но касался губами лица, шеи бомгю, а тот лишь посмеивался и вцеплялся ему в волосы, словно доставал все настоящие чувства, мысли, истину и прорастающие плоды то ли сумасшествия, то ли безумной любви, то ли детской зависимости. — бомгю-я, кто мы друг другу? – заныл джун, прячась в шее у друга, — кто, кто я тебе? – гю заселял адреналин, желание оставить все как есть. ему было в кайф мучать себя, мучать его, словно острым лезвием легко и медленно проходиться по венам, впитывая эту боль, наслаждаясь, закусывая губу и давая повод новым вопросам сгрызать мозг. — ты мой лучший друг, хён, что за вопросы? – умел же ты, детка, делать удары в пояс, ну или же прямо в хрупкое сердце. прошло несколько дней. оба избегали любого контакта, в тот вечер словно оба выкурили или вкололи приличную дозу, но никак не могли признать, принять эти действия. бомгю отвлекался на себя, на друзей, не давая кожуре осветить то, что на самом деле на душе. а вот ёнджун искал его в силуэтах, ждал под окном, представлял его сидящим рядом и говорящим с ним обо всем, что тревожило, нежно поглаживая щеку. поздняя ночь, единственное что освещает лицо джуна - телефон, точнее чат с его болью. звонок. неожиданно, да? бомгю в смятении, словно не понимая, не ожидая того, поднимает трубку. слышится томное, дрожащее, пробивающее последние кирпичи в стене того, скорее в огромном заборе, что был меж ними, — хён? блять, ныло в ушах, окровавленная губа продолжала поддаваться острым зубам и ныть вместе с джуном. — приезжай, мы должны поговорить, – неожиданно со стороны старшего, обычно вечно морозился и боялся сделать что то не так. трус, его трус. собственность бомгю. тот прекрасно понимал, да, нужно ехать, бросил все, напялил первые джинсы, что чуть спадали с бедер, но уверено держались на последнем издыхании, оставляя домашнюю майку, надевая кожанку, что подарил ему его хён на день рождения, ринулся из дома. — все таки решился? – говорит тот, стоя в проеме, — хён... – нежное, ласкающее слух, разрезая последние надежды на существование рассудка. бомгю играл с ним как на гитаре, задевал каждую струнку, играл все желанные мелодии, самые высокие взвизги инструмента, но сам тоже получал ранки. — все твои друзья говорят о том, что ты ищешь любовь, так просят тебя наконец отпустить, но ты молчишь им в лицо. неужели так сложно признать, что ты не можешь дать мне шанса? – грубые руки скрещиваются на груди, сердце младшего ноет так, словно никогда не было любимо, — хён, послушай, — кто мы тогда друг для друга? скажи что мы не были просто друзьями, если друзья, то это явно не то, что было между нами. неужели сложно, ну, сделай шаг, выдохни свой сладкий дым мне в лицо. никогда еще не было так тяжело, убежать и рассыпать всю свою уверенность, стеночки, которые строил годами. но может все таки хоть раз дать чувствам расцвести? дать побыть им в месяце цветения сакуры, дать им не ныть его имя по ночам, дать им строить серьезные отношения. готов ли он? нет, нет, точно нет, блять, это бред же. не готов жертвовать собой, не готов плакать, не готов признать, что просто боится одиночества. пару терзающих минут молчания. обстановка такая, что джун разрывает кожу на ладонях и просяще смотрит на младшего, который, кажется, на грани истерики или обморока. губы падают на чужие, руки притягивают голову, немного тянет за волосы, жмется, любит. слезы скатываются по алым, молочным щекам, робко целуя. джун стоит в ступоре, не знает почему, но уверенно, грубо отвечает на поцелуй, на слив нежности и боли, глотает как таблетки пачками. это как доза, когда ты зависим, как наркотик, но на последние деньги, а в его случае только силы. прижимает к стене, жмет его кожанную куртку, оглаживая языком нижнюю губу. руки гуляют по телу, цепляются и рыдают, но в этот раз опираясь на причину. отрывается из за нехватки воздуха, тяжело дышит, задыхается, но не ясно из за чего точно. губы ёна крадутся ниже, целуя подбородок, каждую точку на шее, жался и требовал, выбивал слова из того, кто намучил его сполна. — люблю, люблю, люблю... – выдыхая говорил младший, отдаваясь любимому на все тысячи процентов. теперь он та гитара, которой был ёнджун, так его еще не унижали, так еще не прокрадывались и не доставали как пули те самые чувства, травмы, тайны. — джун-а, постой, – никому не нужны были эти слова, поэтому затаив дыхание, он полностью отдался ему. сотни поцелуев и касаний, которые, как казалось, оставляли ожоги, но все равно продолжались. обоим это нравилось, оба стали зависимы, принимали друг друга и лились струями этого пламени. — мой, мой, мой бомгю-я, – а никто и не спорил. ведь теперь он готов был быть полностью в его власти, отдавать всего себя и делить эту кровь на двоих. его любимый хён, самый сумасшедший человек, которого он знал.