Компоненты

      Седьмой, Седьмой, отвечай, Седьмой.

Я тебя не слышу.

Почему молчишь?

***

      Мечтать о семье в двадцать, будучи хоть и не самым привлекательным юнцом-программистом — не глупо. Профессия передовая, сейчас говорят, за такими как ты — будущее. Хорошее это слово «будущее»… У тебя ведь все впереди.       Не глупо это и в тридцать, и в тридцать пять, когда ты — одинокий воин цифрового поля боя, пускай пьяница и убежденный холостяк. В конце концов — успеется, а сейчас есть дела поважнее…        Глупо — выбросить свои мечты в мусор, вдруг слишком поздно осознав, что романтика, когда-то и приведшая тебя сюда, есть ни что иное, как рутина, циничная и подлая по своей сути; что все, что у тебя было — иллюзии, а все, что есть — смачные лобызания с начальством в запертом кабинете, да дети — чужие, одинокие, обреченные на медленную смерть, как и все попавшее в эти стены; что кем бы ты не был, и что бы не говорил, тебе никогда не стать для этих ребятишек отцом, правильным и хорошим, — лишь заговорив с ними ты превращаешься в убийцу. И пускай, спустя несколько лет, курок спустишь не ты, тебе будет всегда доподлинно известно кто привёл их сюда, и из-за кого они в конце концов погибли.       Да, не ты создал эту безмозглую машину, ценой десятков, а может и сотен жизней спасающую мир от зла… Ты подыграл ей, встроившись шестеренкой в её механизм, и осознал это только тогда, когда стало слишком поздно. Ты бы и мог уйти, загадочно махнув на прощание плащем… Мог бы. И может быть ты даже сумеешь собрать вещи, лишь для того, чтобы понять — оно с тобой навсегда. Эти бесконечно пустые и холодные глаза детей, позже превращающихся в мёртвых, одеревенелых взрослых; эти лица… Ещё вчера перед тобой был живой парнишка из младшего звена, мечтающий принести пользу, а сегодня весь он — папка в твоих руках, куда тебе предстоит вписать последнюю дату, чтобы после навсегда отправить пылится в архив…; эти стены. Глухие и тяжёлые.       Ты эгоист, если задумался об этом. Эгоист, если предпочёл бы жизнь вчерашнего студента спецназовца сотне изуродованных, уничтоженых судеб. Если пытался уйти. Если остался, но жалеешь об этом.       Ты машина, если об этом никогда не задумывался.       Парадокс.       Ты проходишь все круги ада сомнений и лицемерной, едкой злобы на весь мир, чтобы в конце понять, что это не ты когда-то вошёл в бетонное чрево академии — это она заманила тебя в мертвенные объятия, чтобы срастись с тобой навсегда.       Это и есть твоя «семья».       Кибер очень хотел детей. Хотел как-то подсознательно, и всякий раз вспоминая об этом, опускал различные нюансы, углубляясь в смакование самого факта. Это же здорово. Здорово любить, оберегать, заботиться. Особенно, когда назойливый голос не повторяет каждую минуту, что скоро любить-оберегать-заботиться будет некого, не о ком. Пятью годами позже или раньше, разве легче от этого? И пускай, что смертельный исход был не слишком вероятен, Кибер ни раз сталкивался с проявлениями этой вероятности, смянающей и перемалывающей жизни и судьбы самых дорогих и важных…       А дети не вскормленные Акадеиией, они ведь живые, бегают, радуются, не смотрят настороженно, и дурных мыслей не возникает при взгляде на них. Не думается ежеминутно о взрывах, выстрелах. И любишь ты без угрызений совести, не боишься любить. Киберу хотелось ощутить эту любовь. Понять, какого это — не бояться. Хотелось ирационально, но слишком жгуче.       А потом, вдруг, оказалось поздно. Поздно что-то менять. Он здесь. И нет у него ни ребёнка, ни семьи, нет дома, куда хотелось бы вернуться… Да что уж там — куда можно было бы кого-то привести. Ничего нет. Есть неуместный юмор, двухметровый суровый начальник с по-девичьи мягкими губами… Есть чужие, обреченные на гибель дети.       И вдруг Киберу показалось, что и этого достаточно. Этой большой, некрепкой «семьи».       За давностью времени он привык думать, что решил так раньше, чем понял, что поезда к семейной жизни уже и след простыл. Привык. А что там было на самом деле — как-то все равно.

***

      Кибер не любил бриться. Не столько из-за самого процесса, сколько потому, что гладкое лицо его теряло всякий шарм загадки и нездешней небрежной мягкости — такая нарочитая небритость для сотрудника, по общепринятным негласным правилам, есть признак разболтанности и неумения привести в порядок хотя бы внешнюю оболочку. «Сотрудник» — этот термин нравился Киберу гараздо больше наивного юношеского «агента», там более с приставкой «секретный». Хотя, вероятно, на молодёжь оно и было расчитано… Да, что уж скрывать, на него и самого вся эта магия в свое время подействовала… Не из-за названий с какими угодно приставками, правда, но, во многом, тоже из-за местной реторики… Тут тебе и важность со значимостью, и польза обществу, и интерес, незаурядность, и приключения на задницу… Перечислять можно бесконечно. Главное, что как-бы читается между строк, ты, если сумел сюда попасть и удержаться, — уникальная и незаменимая снежинка… По сути получался супергеройский комикс. Но, чего греха таить, влияло на многих. Для каждого таки находилось что-то привлекательное.       Кибер не помнил за давностью лет, что именно зацепило его… Была это жажда приключений или желание быть нужным… Да и важно ли это теперь?       Жалеть о прошлом не приходилось — его просто не было. Не было той черты разделившей мир на «до» и «после». На вопросы про молодость Кибер ехидно отвечал, что родился уже старым и, наверное, врал даже только отчасти… Не помнил. И помнить не хотел.       Но иногда, когда на дне бутылки почти ничего не оставалось, ему вдруг вспоминались серые глаза белокурой Ниночки, любимицы куратора. Молодой Андрейка Чиж говорил с ней лишь однажды, почему-то только и запомнив, что светло-серые глаза и волосы. Стёрся из памяти её голос, значение когда-то произносимых фраз, даже имя то и дело пыталось раствориться. Но в такие моменты все это вдруг обретало смысл, снова просыпаясь, оживая в памяти, нечеткий пейзаж выстраивался в дрожащую картинку… И вдруг рассыпался.       Правда заключалась в том, что не было больше ни сероглазой Ниночки, ни куратора вместе с вузом, ни самого Андрюши Чижа. Сутулый Чижик, некогда подошедший к дверям Академии, исчез, уступив место расплывающемуся в глазах, пахнущему табаком Седьмому — быстро затерявшемуся в этих стенах, из тени которого в один день вышел улыбающийся небритый Кибер. Он был здесь слишком долго. Слишком давно, чтобы хоть кто-то связал образ рано поседевшего «пропавшего» Седьмого с запыленных страниц архива, с вечным, обратившимся в легенду Кибером… Даже он сам.       Но порой, смотря в металлические глаза директора, Кибер вспоминал Нину, дурацкого куратора и «передовой» факультет, пытаясь понять, когда именно мечты о касаниях к Ниночкиным плечам, превратились в рубленные движения Истребителя, лезущего выточенными, ненормально изящными пальцами под заношенную рубашку.       Запылились от времени рекламные тезисы, размылись смыслы, растворился максимализм… Осталась апатия и инерция.       Признаться себе в этом — значило проиграть.       Оставалось только запереть все сомнения, списать в архив, и, продолжая улыбаться, вести мальчишек и девчонок к пропасти.       Брился Кибер методично и походя разглядывал себя в зеркало, пытаясь, наверное, найти в отражении усталую сосредоточенность Седьмого, или быть может, даже некогда русый отблеск шевелюры Чижа. Безуспешно. Зеркал Кибер вообще не любил. Поправлять галстук проще глядя в мутное стекло двери или затертый глянец чайника на кухне… В них не хочется вглядываться, вспоминая, выискивая…       Выключив электрическую бритву, Кибер бережно выткнул штекер из розетки. Смешно. Ведь это — Исин подарок, с привкусом нелюбви того к недельной щетине, которая колется к щекам. Конечно он не мог не добавить про внешний вид сотрудника и ещё какую-то лабуду, но господи, разве кто-то на это купится?       Покидая пределы квартиры, Кибер каждый раз погружался в транс, а выходил из него, только переступая порог Академии. Кажется, за эти полчаса ежедневно измученый жизнью пьяница превращается в весёлого Кибера, с ехидным скепсисом разглядывающего всех попадающихся на глаза. С каждым годом разница между этими двумя Киберами и росла, и уменьшилась одновременно.       Кибер любил детей. А ещё не любил себя рядом с ними. Не любил, понимая, что хотел быть учителем, наставником, отцом, в конце концов… Но никак не палачом. И его нестерпимо тянуло подойти к кому-то из учеников, тронуть за плечо и вкрадчиво сказать: «Уходи. Уходи отсюда и забудь как страшный сон. Там нет ничего. Там не будет спокойствия и удовлетворения — там сожаления и сомнения. Уходи!» Но прагматичный мозг продолжал незримый диалог… И ответом, на самом деле, были бы злобные, полные боли глаза ребёнка, которому н е к у д а идти. У которого только и есть, что мечты о спасении мира от зла и толпа страшных, холодных учителей.       Приходил на работу Кибер рано, а уходил поздно. Не из любви к искусству, нет. Просто вся жизнь его теперь была здесь. А дома… Что дома? Техника, диван и водка есть и тут, в кабинете. Зачем туда возвращаться? К засохшей пальме и пыльным занавескам… Когда цифорки и стук клавиш вконец надоедали, Кибер шёл курить, хоть надобности в этом особой и не было — курил он и на рабочем месте, — а после, не находя причин отказать себе в удовольствии, к коллегам. Иногда попадал даже на уроки. Почему нет? Нужно же расширять кругозор, ну и детишек нервировать присутствием, конечно.       И он смотрел. Поначалу, на учителей, с неумолимой точностью делающих свою работу. На Калашникова, крупные мозолистые пальцы которого четко и быстро разбирали и собирали оружее; на Муромца. Крепкого, громадного, абсолютно расслабленно демонстрирующего ученикам упражнения; на Круста, которого порой даже не получалось сразу найти в кабинете — так он сливался с учениками или стенами; на Истребителя, спокойно разъясняющего частности всевозможных кодексов.       Но чем дольше Кибер смотрел, тем больше видел покрывающие их лица трещины, тем отчетливее ощущал иллюзорность происходящего. Но зачем-то продолжал рассматривать, изучая каждую деталь. И видел. Видел Калашникова, руки которого подрагивали от звуков выстрелов, а за высокомерием голоса трещал и шелестел, как помехи в рации, ужас прожитого; видел Муромца, в тёмном пустом зале, забившись в угол, сжимающего в руках измятую фотокарточку; видел Круста, загнанно смотрящего на дымящую самокрутку в напряжённых пальцах, за прикрытой дверью кабинета; видел Истребителя — лицо спокойно, а в глазах весь спектр возможных эмоций. Ися не говорил, что чувствует себя убийцей, что всякий раз смотря на изломанных, перекроенных под бездушую систему детей, хочет спустить с себя шкуру… Но Кибер видел это в блеклых радужках, видел, что он тоже это чувствует. Во всяком случае, Киберу очень хотелось так думать.       И он все продолжал вглядываться, почти не моргая. Ждал, ждал, ждал момента, когда наносное рассыпется, оставив настоящее, залатанное и переклеенное. Может быть спасение людей от зла, миссия, значимость — только коллективное сумасшествие? А они — обыкновенная толпа безумцев, сбившихся вместе после отбоя в чьей-то палате? Может быть добрый доктор даст ему, Киберу, таблетку под язык, вколит что-то, и наваждение исчезнет? Проступят желтоватые больничные стены, медсестры в халатах… И мир из большого, станет маленьким — размером, всего-то с «острое» отделение… Но этого не происходило. Год, два, пятнидцать, больше, больше… Кибер сбился со счета и перестал надеяться.       А потом он вдруг обратил внимание на детей. На сгорбленные спины, на изможденные, испуганные, но пока живые лица, на ещё плохо скрываемый ужас в глазах, на неуверенные удары и выстрелы. Кибер разглядывал учеников с любопытством и гнетущей тухлой тоской. Он приходил на уроки часто. И каждый месяц видел, как становится все больше уверенности в движениях и всё меньше человеческого во взглядах.       Для того, чтобы успокоиться, чтобы вылезти из несущейся на полной скорости кабинки американских горок сомнений и метаний, нужно было выбрать между «эгоизмом» и «бездушностью». Но выбирать Кибер не хотел.       Он запирался у себя в кабинете и пил. Мрачно глотал водку из горла и знакомым затравленным взглядом сверлил отражение в оконном стекле, чувствуя себя одновременно и Крустом, и Муромцем, и вообще всеми работающими тут. Академия давно превратилась в большой организм, где каждый был продолжением друг друга, каждый чувствовал то, что чувствовали другие, думал то же самое, видел… А может быть, на самом деле, Академия давно умерла, и шевеление в теле громоздкого здания, бродящие по нему люди — просто агония? Из фактических, рассуждения становились экзестенциальными, и теряли связь с реальностью, позволяя, наконец, забыться. Но где-то внутри продолжал тикать механизм часовой бомбы, отсчитывая секунды до следующего осознания. Кибер привык. Кибер ждал этих приступов паники почти с тем же привычно-бытовым отвращением, с каким переступал порог квартиры, надеясь лишь, что у остальных также.       Все они — металлолом, свезенный сюда ржаветь и рассыпаться. Кучка неудачников, так и не сумевших построить свой мир. Нелепые, глупые и неподходящие. Они — сбой системы, разрушающий её изнутри.       Но система работала, выплавляя все новых и новых оловянных солдатиков. Нет, не серую массу безмозглых балванчиков — каждый был ценен по-своему. Но не на столько, чтобы после о нем говорили. Да, друзья, появляющиеся в Академии неизбежно, наверняка поминали ещё не раз. Да и доска объявлений с лицами местных героев не давала окончательно забыть… И все-таки, смерть здесь была чем-то само собой разумеющимся. Все воспринимали её как досадную обыденность. А может быть просто не позволяли себе ощутить до конца, дескать, мешает работе.       Но Кибер зачем-то помнил всех. Он, может, и хотел бы забыть, уйти в принятие, но не мог — торг бился в душе живым едким огнём. Порой, он проглядывал и в мутных радужках Истребителя, и в горький слезах, ползущих по щекам Круста на редких праздниках, неминуемо из натянутого веселья переходивших в тягучую похмельную тоску. В каждом, кто понимал инструкции не буквально. Ведь Ися и правда не умел объяснять иначе. А точнее не имел права. Хотя, в масштабах уже давно начавшейся катастрофы это не имело значения.       А может быть, так казалось только Киберу? Может быть, все и вправду шло своим чередом, а это — лишь приступы паранойи? Но поиск объяснений сводился к бессмыслице. Нет, Кибер не безумен. Во всяком случае не настолько, чтобы принимать вымысел за реальность… И целлофан глаз директора; тремор Калашниковских рук; Крустовы пилюли неизвестного происхождения; рытвины на груди Муромца — лишь тому доказательство. А дети… Дети, взрослые, пропавшие, ушедшие, погибшие — приговор.

***

      — Что ищем? — Кибер толкнул в бок ссутулившегося, будто даже ссохшегося Круста, судорожно что-то ищущего в кармане. — Запрещенку? Пронес яд? Сахар? Бомбу? Зачем тебе оно, дружище?! — и, делано ужаснувшись, встряхнул того за плечи.       Круст мигнул. Потом ещё раз. Ещё. И, кажется, наконец загрузив нужную программу, растянул губы в выверенной улыбке.       — Прописали. От нервов, — он протянул Киберу измятый полупустой блистер — со всех вскрытых ячеек отковырена фольга, а там, где зачем-то предусмотрены продолговатые пустые полосы — проткнута ногтем. — А то по квадратам ходить начал.       Круст неестественно, будто кукла с динамиком, рассмеялся, отведя глаза, и тут же передумав, снова сделался совсем бессмысленным. Кивнул, потоптался ещё секунду на месте, и устало глянул на Кибера исподлобья. А потом исчез.       Кибер поверил. И в квадраты, и в то, что таблетки действительно прописали… Круст бы не отгораживался, если б в правду решил принять что-то прямо на корпоративе. Если бы устал на столько… Но Круст тихушник, и хоть всем известно о его престрастиях, поводов вспомнить об этом старательно не дает… А значит, не стал бы.       Но зачем-то подумалось что сегодня он явно трезв, да и давно не закрывался в кабинете. А ещё о том, что все они бессмысленны без своих маленьких гадких привычек. Без хождения по квадратам, пилюль, косяков, бухла… Да мало ли, кто чем болен? Ведь у тела всегда есть слабости. Должны быть. Такие, заметные, раздражающие окружающих, а может быть и самого носителя… Иначе человек превращается в машину.       От Кибера самого тянуло табаком, терпко и солоно, как бывало в детстве пахло от деда, вернувшегося после работы домой. Ему было тяжело собраться, не опрокинув в рот стопочку коньяка. Он ненавидел протирать пыль, потому что она к рукам липнет, а ещё носил дурацкий, изрисованый котятами тюбик крема с запахом фруктов в кармане, чтобы не сохла кожа на пальцах. Докапывался до каждого встречного, окатывая каскадом уморительных шуток и оскорблений. Он… Достаточно «настоящий»?       Встряхнувшись, Кибер огляделся, выискивая глазами новую жертву. Вариантов немного… Меньше сорока. Вроде крупного класса старшей школы с десятком учителей для соблюдения дисциплины. Пришли далеко не все: у кого-то семья, с которой, наверное, гораздо приятнее праздновать Новый год, чем с толпой обреченных, пластиково-счастливых манекенов; у кого-то друзья и так задающие кучу вопросов по работе, на которые приходится отвечать заученными, тупыми фразами; а кто-то просто не хочет видеться лишний раз с коллегами, и так уже навязшими в зубах. Студентов, вот, вообще не позвали, и, вдобавок, запретили соваться в это крыло. А то ещё передумают идти к светлому будущему, увидев всю королевскую рать вместе с небожителями-высшими в таком виде… Увидев их пьяными, натужно весёлыми. Вовсе не такими идеальными, каковыми они все пытаются быть. Даже Кибер. Он, может, и плохой актёр, да вот только всем гораздо приятнее верить его мифическому образу и пускай даже плохой игре, чем настоящему. Гниющему, отвратительному, веселость которого — просто еще один симптом.       От толпы отделился невполне крепко стоящий на ногах силуэт, и поплелся к двери. Кибер тут же двинулся следом, пытаясь в полумраке помещения определить кто это. Силуэт принялся усердно, — это чувствовалось в напряжении пальцев, — набирать код на двери. Наконец, провозившись минуту, и только один раз чертыхнувшись, он единым, почти поэтичным порывом вывалился в коридор. «Как в омут», — подумал Кибер. Фигуру обдало едким белым светом лампочек и Кибер узнал его. Русые, непозволительно рано подернутые сединой волосы; широкие плечи; вечные, зимой и летом одним цветом, армейские берцы, не снимаемые даже в тридцатиградусную жару. Иван. Смышленый, хоть и излишне серьёзный пацан, только к тридцати двум годам научившийся иронии. Он хотел стать высшим. Равно или поздно — все равно хотел. А Высшие, в свою очередь, это рвение подогревали, ненавязчиво подталкивая его и дальше разрабатывать свой могучий потенциал. Но на деле, всем и каждому было ясно, что в Высшие ему не пробиться — слишком зашоренный и добрый одновременно. Ведь начальство закостенелое только внешне, а доброта при таком уровне доступа к информации, как минимум, не к месту. Если не превращаться в цинка, нужно хотя бы уметь её прятать и сдерживать. А Иван не умел. Поступиться принципами ради уничтожения реальных гадов он мог, а вот пожертвовать с десяток «хороших» для тех же целей — уже вряд ли.       Пошатываясь и хрипло кашляя, он протопал к чёрной лестнице и толкнул незапртую дверь. Кибер настиг его быстро, и мягко перехватив дверную ручку, вышел следом. Иван стоял перед приоткрытой форточкой и рылся в карманах.       — Забыл пачку в сумке?       Тот с удивлением воззрился на него, а после удрученно кивнул.       Кибер протянул свою. В конце-концов немилосердно заставлять пьяного топать обратно за какой-то вшивой пачкой.       Иван поблагодарил. Закурили.       Дым тяжёлыми облачками уплывал наружу, быстро смешиваясь с сыпящим снегом. Бизнес-центр напротив зиял мёртвым проемами больших окон, а дальше виднелись только грузные тела труб, едва различимые сквозь метель. Академия, расположившаяся среди хаоса из промзоны и опен спейсов, не слишком-то выделялась внешне, но изнутри казалась неуместной. Как втиснутый меж высоток деревенский домик, только снаружи похожий на своих соседей.       — Кибер, почему Вы здесь? — не поворачивая головы спросил Иван. Выдохнул, поежившись. Затем тихо уточнил. — В Академии.       Его голос втащил мысли обратно в форточку. Что-то нужно было ответить. Что-то не слишком банальное и, в то же время, не искреннее… Разве нужно Ивану знать про Андрюшу Чижа и про Ниночку с передовым факультетом? Да и труп Седьмого лучше не эксгумировать, пускай отдохнёт спокойно…       — А где мне ещё место? — Кибер хмыкнул, поверхностно затягиваясь.       — Но Вы ведь не были таким, когда пришли, — это был не вопрос. Иван говорил уверенно. Настолько, насколько вообще может говорить уверенно пьяный. — Почему Вы здесь?       Кибер вздрогнул. Вот эта манера переспрашивать, характерная для Иси… Он что, на допросе?       — Я сеньор с тягой к взломам. Если не здесь, то за решёткой, не находишь?       — И Вам тут нравится?       Насколько мог незаметно, Кибер поморщился. Иван лез в душу и не хотел слушать односложные ответы. А врать развернуто — хуже всего.       — Везде есть свои плюсы и свои минусы, Вань. Зарплата хорошая, коллеги все на одной волне, да и работа идёт, — а ещё боль у каждого хоть и своя, а громадная; чувство вины; и осознание захлопнувшейся двери. — Понятно, что опасно и все такое… Но это, знаешь, издержки производства, — Кибер хмыкнул.       Ему хотелось верить, что все это вынужденно и просто нет иных вариантов, но внутри противно скребло и трещало.       — А мне не нравится, — Иван, казалось и не слушал. Только мрачная темнота неопределённого цвета глаз сгущалась все сильнее, будто примерзая к воздуху за стеклом. Вдруг он дернулся, почти отскачил, и испуганно уставился на Кибера. — Я, то есть… — он пытался изобразить безразличие, только сильнее путаясь и бегая глазами. Потом резко сжал зубы, выдохнул, выпрямился… — Уродом себя чувствую.       Тупо глядя на подчиненного, Кибер замер. На него вдруг обрушилась усталость. Тело мгновенно налилось свинцом, а сил удерживать натянутую улыбку больше не было. Судорожно приставив к губам сигарету, Кибер затянулся, расплываясь в притворно-умиротворенном наслаждении.       — Что же ты такого сделал? Служебным положением воспользовался где-то? Или прошёл под чужим именем?       Иван грузно оперся руками о подоконник. Сгорбленные плечи стали похожи на сложенные крылья, а сам Иван на усталую горгулью, которая вот-вот обрушится вниз тяжёлым комом.       — Я просто иногда думаю, что мы могли бы по-другому, но почему-то не стали.       Его глаза совсем примерзли к стеклу. Кибер чувствовал, что и сам начинает леденеть, что скоро тоже обратится в демона, завернется в свои крылья и, пошатнувшись, ухнет вслед за собратом. Сердце нехорошо забилось, засосало под ложечкой.       — А что мы могли бы сделать по-другому?       — Мы ведь не хотели их ловить, — голос Ивана надломился и мелко задрожал. — Мы даже не планировали.       Иван ещё не договорил фразу, ещё не стиснул пальцами до хруста подоконник, а Кибер уже понял, о чем речь.       «…цели поймать Злата и Орлова больше не стоит. С их умениями, практически любое заключение может в конечном итоге свестись к бессмыслице. Помимо этого, они слишком хорошо осведомлены о нашей системе и в любой момент могут воспользоваться этим или передать засекреченную информацию третьим лицам. Основная задача, на данный момент: выследить и устранить. Да, они хорошо информированны о нас, но и мы знаем их слабые места…»       Кибер помнил эти слова. Помнил план…       Основная мешень — Злат. Куда как менее изворотливый и осторожный, чем племянник, менее восприимчивый к потрясениям… Стрелять на поражение. Ярослав потеряет бдительность, поддастся эмоциям и устранить его будет проще…       Оказалось, что штат психологов не зря ест свой хлеб.       Сработало.       — Да, они… Они много знали, они угрожали нам… Но разве устранение было необходимостью?! — Иван перешёл на хриплый вой. Ненормально сухие глаза уставились на Кибера в упор. — Разве они представляли такую опасность для людей? Мы ведь должны думать о людях!       Киберу очень хотелось сказать, что их безопасность напрямую связана со способностью обеспечить защиту города. О том, что масштабы разрушений после деятельности тандема Орловых так или иначе зависели от того, насколько Ярослав двинется рассудком при следующей поимке Злата. О том, что они и правда выбирались не раз, во многом благодаря уму и информированности… Но молчал, нервно сжимаясь от эха истерического хохота в ушах.       Все это, без исключения, было правдой. И, наверное, радикальное решение было необходимо. Но Академия сама виновата в том, что в конечном итоге остался только один выход. Все они ошиблись слишком много раз, чтобы теперь жить с чистой совестью.       — Они были опасны, — слова выдавливались медленно, как паста из сморщенного, почти пустого тюбика, и отчего-то смотреть прямо совсем не получалось, — и не только для нас. В критической ситуации Орлов не смог бы совладать с собой и пострадали бы мирные люди. Но ты прав. Мы взяли на себя ответственность за их смерть. И теперь Академии в целом, и каждому, в частности, с этим жить…       Иван сник. Опустились плечи-крылья, спрятались чёрные дыры глаза. Только теперь вялое подобие слезы скатилась по гладко выбритой щеке.       Кибер надеялся, что Иван достаточно пьян, чтобы никогда не вспоминать об этом разговоре. Что им не придётся на долгие мгновения встречаться взглядами в бесконечных коридорах Академии. Что молчание между ними будет пустым, без подтекстов и мыслей.       Но, как бы ни хотелось верить в обратное — Орловы не прецедент. Они далеко не первые, и не последние. Рано или поздно каждый, кто был здесь, становился свидетелем взятия этой «ответственности». Кто-то принимал это, следуя за путеводной звездой «Воимя», кто-то сбегал, не в силах принять подобное, а кто-то навечно застревал в лимбе сомнений и угрызений совести.       С каждой новой жертвой, с каждой новой сделкой Академии с совестью, Кибер все больше трескался и крошился.       Когда-то невыносимо давно, ещё во времена, когда не было никакого Кибера, Чижик тоже видел такое. Видел, как кого-то такого же, упущенного, необратимо сломавшегося под натиском сомнений, загоняют как зверя. Тот зашёл куда дальше, замкнутый на идее уничтожения Академии. Наверное, не поймай его тогда группа спецназа, ни Истребителя, тогда ещё совсем даже Степана Владимировича Исаева, занимавшего должность зама; ни Чижика, не успевшего стать ни Седьмым, ни Кибером; ни самой этой конторы не было бы. «Предателя» устранили. Как говорили спецы поопытней: не досидел бы до трибунала — шибко умный.       Кибер видел в лицах идущих навстречу спокойствие и уверенность, видел испуг и метания, видел отвращение и усталость. Сам он так и не понял, что ощутил тогда. От мгновенного падения в бездну, его спас, наверное, только вид толпы саперов, обезвреживающих заминированное общежитие… Дети. Погибли бы ни в чем не повинные, даже не понимающие, куда и зачем идут, дети. Кибер принял случившееся как необходимость, при любом сомнении вспоминая чёрных Винни-пухов, вооружённых какими-то умопомрачительными приборами. Но что-то в его душе треснуло. И с каждой новой «необходимостью» эта трещина все расползалась и расползалась. Не было больше однозначного ответа. Не осталось сил метаться и выбирать. Не было самих сторон, которые можно было бы занять. Только груз на сердце становился все тяжелее. Шкафов в душе Кибера давно не осталось, и скелеты лежали неприглядной кучей в тёмном закутке скрипящего разума, прямо как дела таких вот обезумевших в дальнем углу архива. И пускай в Академии их всего с десяток, это все равно слишком много. Этого более чем достаточно чтобы заставить усомниться, сломаться, и стать следующим делом «дальнего угла». Хватило бы и одного, в меру слезоточивого и яркого, чтобы какой-нибудь студентик на отработке в архиве, найдя его, захотел избавить мир от злой Академии. И может быть был бы даже в чем-то прав.       Кибер сам стал таким. Пускай и «на полшишечки». Остановить звучащий все громче лейтмотив заговора было невозможно. А вот ускорить его исполнение, возглавив — еще как. Жнец, свихнувшийся на паранойе, боролся с ветряными мельницами, выжигая каленым металлом все хорошее, что вообще оставалось в Академии. Кибер вцепился в идею переворота, как в спасательный круг, надеясь, что гнетущее чувство вины отступит вместе со звуком выстрела... Но вместо этого крышка гроба почему-то накрыла его самого. Смерть Жнеца принесла облегчение многим, лопнув вместе с тем последнюю надежду на то, что кошмар закончится.        Не Жнец создал необходимость жертвовать всем — это она создала его, пусть и исказившись в его руках в бессмысленную бойню.       Здесь не было счастливых. Не было нужных. Каждый был сломан и изуродован по-своему. Но даже почувствовав первобытный ужас, они уже ничего не могли изменить — система работала, сметая все, что мешало её деятельности. И привыкнуть к этой данности — было единственным выходом. Правильного решения уже не существовало.       Кибер любил детей.        Кибер не любил себя рядом с ними.       Кибер знал, что действительно стал палачом.       И натянутый как струна, то и дело срывающийся на вой смех, грохотал в ушах, запрещая об этом забывать.