Лики ужаса

      — Нет! Уходи, уходи!..       Суннива вскрикивает, с силой толкнув жену в грудь.       Жмурится, отворачивается — лишь бы не видеть, не слышать… Лик ужаса мельтешит перед глазами — неестественный, неправильный, не дающий запомнить себя и даже осознать.       Горячие руки осторожно ложатся на плечи — успокаивая, возвращая; лишь тогда Суннива понимает, что лик ужаса… исчез: быть может, только что, быть может, мгновеньем ранее.       — Неужто из собственного дома гонишь? — голос над ухом еле заметно улыбается и вдруг вздрагивает. — Что… что с тобою? Я больно сделала — или…       Лишь теперь Суннива осмеливается открыть глаза, и руки Рандалин притягивают её ближе: вжимают лицом в тёплое, плотное, удушающе мягкое.       Она силится подобрать слова для ответа — да что поделать, коль даже самой себе ответить не может?..       От собственного дыхания, глубокого и частого, кружится голова.       — Ты расскажи, что так встревожило. Или… — жена, поцеловав её в макушку, замирает — будто от внезапной мысли, — уже… пора?       Не сразу поняв её слова, Суннива высвобождается из объятий.       — Нет, — шепчет она и краем глаза всё же замечает Этельгрид. Целительница возникла будто из ниоткуда, даже не выдав себя ни разу — голосом, шумом, скрипом пола под ногами.       Суннива оборачивается в её сторону: на ничего не выражающее лицо, не молодое и не старое. Она-то уж точно всё поняла… и точно станет после пересказывать увиденное приставленным к ней помощницам.       Станет, кривясь от презрения, сетовать: роду безумиц хорошо бы сгинуть в небытии — да придётся, вопреки желаньям богинь и всего города, помогать его продолженью.       — Оставь нас, Этельгрид, — коротко кивает Рандалин, нарушив тишину. — Мы скажем, когда ты понадобишься — и… спасибо, что остаёшься рядом.       Суннива всматривается в женино лицо — будто в тот самый бесконечно далёкий первый день. Глаза-янтари, лёгкая улыбка, подёрнутая грустью, — Рандалин сидит перед нею прежняя: всё такая же прекрасная и светлая, полюбившая её невесть за что, — и ни единой чертою не напоминает лик ужаса, въевшийся в разум и будто сотканный из вен на изнанке век.       Быть может, он оказался всего лишь игрою света в полумраке комнаты. Порожденьем усталого разума, лишённого сна.       Но если нет…       Она вновь переносится мыслями в девичество.       Сёстры бабушки мимоходом говорили, что, быть может, милосерднее будет избавить свою старшую от страданий. Шептали, опасливо оглядывались — лишь одной только Сунниве позволяли слушать, понадеявшись на непонятливый детский разум.       Избавлять, однако, не понадобилось.       Тогда Суннива и впрямь не понимала многого — но боль, преследующая безутешную семью, витала в их старом доме да сгущалась над каждой плотным туманом. Сколько её было, этой боли? Сколько дурных слов прилетело в спину последнего из бабушкиных мужей — дескать, это его приход умножил беды и без того настрадавшейся семьи?       Сколько бы этого всего ни было, боль легче пережить, разделив между многими.       Рандалин же — совсем одна.       Разум рисует всё новые и новые картины, одна страшнее другой. Рандалин, стоящая у её постели на коленях — в слезах умоляющая хоть кусок съесть, хоть глоток выпить; Рандалин, смотрящая в её пустые глаза и не находящая там ответа; Рандалин, прижимающая к себе её мёртвое тело; Рандалин, ждущая, когда жена вспомнит её и назовёт по имени — но слышащая, как с губ срывается одно-единственное имя, чуждое, противоестественное.       Суннива уйдёт навсегда, если безумие всё-таки окажется правдой.       Так — она не причинит боли никому.