Before the end

Гониль точно не ожидал, что Чонсу может подойти и поцеловать его. Просто так, средь бела дня. Без вопросов и предупреждений. Просто подойти, пожирая его нечитаемым взглядом, обхватить лицо большими ладонями и поцеловать. Не то что бы Гониль жаловался, но осознание, что чужие губы впиваются в его собственные, пришло слишком поздно. — Прости, — первое, что сказал он, когда Чонсу отстранился, — мои мысли немного… о другом. — Я понимаю, — отозвался Чонсу и, поняв, что его не оттолкнут, прижал Гониля к себе, а тот уткнулся носом в нежную шею и прикрыл глаза. Сегодня им пообещали их «последний момент». Казалось глупым, что «моментом» называли целых шесть часов. За это время можно было извести себя мыслями о том, что уже скоро тебя не будет. Что для вселенной ты ничего не значил, как бы ни старался, а для близких людей ты значил всё. Хотелось так много высказать, так много сделать, но подготовиться к концу всё равно невозможно. За одно мгновение никто не успел бы даже осознать свою смерть. И это казалось лучшим вариантом, чем сидеть и ждать своего конца. Но есть ли смысл предупреждать о смерти, если человек ничего не успеет перед ней сделать? — Прости, — прошептал Гониль, когда казалось, что они простояли молча уже почти все шесть часов. — За все разы, когда я тебя мог обидеть. — И ты меня, — незамедлительно ответил Чонсу, и только тогда Гониль понял, что он плачет. Ему удавалось сохранять дыхание ровным, но голос сдавило тисками. — И за то, что я уйду первым, — не останавливался Гониль, поглаживая широкую спину. — Прости. — Всего пара минут, Хён. Мы можем лечь спать и никто и не заметит, что время было разное. И правда. Их концы разделяли считанные минуты. Меньше четырёхсот восьмидесяти секунд. За следующие несколько часов Гониль обязательно пошутит, что это судьба, а они наверняка всё это время были соулмейтами. Но не сейчас. Сейчас Гониля грызла совесть. Он чувствовал ответственность на своих плечах. Он хотел бы уйти последним, чтобы ни Чонсу, ни остальным участникам не пришлось оставаться одним. Он старший. Он справится со всем. И он должен защитить остальных. От боли, грусти и ответственности. Но он не сможет. Он уйдёт самым первым из них. Даже раньше Чонсу. — У тебя есть планы? — Чонсу резко отпрянул, явно не контролируя движения, чтобы заглянуть в глаза Гониля. Те уже были на мокром месте, и в сердце снова разыгрался стыд. Разве он должен плакать, когда Чонсу плохо? — Да, наверное, — он мучительно сглотнул и сделал несколько глубоких вдохов. — Надо… надо позвонить родителям. И брату. Тётушке тоже. Может, съездить к ней, купить Пу вкусняшек. Можно в церковь зайти. И с участниками попрощаться. Оставить им денег в подарок. Или купить поесть. И оставить им пароль от облака. Чтобы у них был доступ ко всему что я записывал. И… — Хён, — не дождавшись конца, тихо позвал Чонсу. — Хён, я хочу с тобой побыть. Гониль застыл на несколько секунд. Казалось, уже пора было сорваться с места, чтобы успеть всё за шесть часов, но просьба Чонсу приклеила его к полу. Всё напряжение, скопившееся в нём в ожидании суеты последних часов жизни, отошло на второй план. — Хорошо, — отозвался он, не до конца осознавая, как он собирается успеть всё, но слабая и грустная улыбка Чонсу стёрла все сомнения из его головы. — Чем хочешь заняться? — Не знаю, — пожал плечами Чонсу. — Я просто хочу побыть с тобой. — Хорошо, — повторился Гониль. — Хорошо. Они разошлись всего на пару часов. Гониль позвонил родителям, потратил целый час на разговор с ними, но так и не решился признаться, что больше они не увидятся. Об этом узнал только брат и под всхлипы Гониля на другой стороне трубки пообещал, что расскажет всё родителям. Что Гонилю не придётся тащить это на себе сейчас. К тётушке он не поехал. Понял, что не справится с этим снова. Он от руки написал ей письмо, буквы в углу размылись от упавшей слезы, и занёс на почту, пока шёл к церкви. Там, не снимая капюшон, он долго молился. За свою семью, за свою группу, которую так внезапно оставлял без лидера, за друзей и даже за Чонсу, чтобы его конец настал безболезненно. Когда он вернулся, тот уже ждал на диване в гостиной. Вся комната уже казалась мёртвой, серой и безвкусной. Её заполнил штиль и безнадёжность, которая заставляла смотреть на безвольно висящие паруса их жизней. Они уже никогда не наполнятся ветром. Они больше не приблизятся к суше, не ступят ногами на твёрдую почву и не услышат пение птиц. Они застряли в осознании, что до конца осталось полтора часа. — Я купил токпокки, — пробормотал Гониль, стаскивая с ног кроссовки. Чонсу улыбнулся почти лучезарно. На сердце потеплело. Он не один. Даже в своём конце. Наверняка это судьба. Он больше не вспомнит этот день. Не вспомнит, как Чонсу толкнул его, когда услышал про соулмейтов, как они вместе сидели в темноте и ели прямо на кровати, испачкав в соусе любимую игрушку Чонсу. Он не вспомнит ещё несколько поцелуев, которые выпросит у него Чонсу, не вспомнит их долгие объятия, в которых они заснули примерно за семнадцать минут до конца Гониля. Точнее, заснул Чонсу, а Гониль тихо плакал, поглаживая мягкие волосы своего младшего и шепча всё то, что говорил так редко. Чонсу сам попросил похвалить его. Сказал, что если он больше ничего не успеет сделать, нет смысла винить и ругать себя. А потом посмотрел так, что Гониль сразу догадался: самого себя винить тоже не стоило. Было уже поздно. «Ты хорошо поработал» «Ты отлично справился» «Ты очень мне помогал» «Я дорожу тобой» «Без тебя я бы не справился» «Спасибо, что ты был рядом» «Ты чудесен»