Beastly thoughts.

      По какой-то причине он знал, что навсегда остался чудовищем.       Возможно, он просто не может воспринимать себя иначе спустя десятка лет в животном теле. Возможно, слова колдуньи слишком крепко засели у него в голове, повторяясь из разу в раз. Или он просто не верил, что может измениться. Всё возможно.       Если честно, ему не было никакого дела до причин. Он даже не хотел предполагать. Он просто пытался отвлечься, переубедить себя, сделать вид, что ничего не произошло. К последнему прибегал особенно часто. Это было для него привычным — просто глотать свои обиды, злость и страхи, а потом, сам того не желая, понемногу брызгаться этим ядом.

Но мысль о том, что проклятие не было снято, проследовала его буквально везде.

      Он видел шрамы от драк с волками или Гастоном, и чувствовал, как его руки становятся похожими на львиные лапы. Он смотрел на своё отражение через зеркала, тщательно натёртую посуду и воду, и видел, как вместо приятных черт лица проявляется отвратительная, нечеловеческая голова. Он говорил, и слышал рычание, разрывающее его где-то изнутри.       Он видел страх в глазах Когсворта, и внутри него всё сжималось. А потом он оглядывался по сторонам, и понимал, что в глаза большинства людей он даже не может заглянуть. Все склоняли свои головы так, что они готовы были отвалиться от шеи. Все боялись его. Так, будто точно знали, что он может им навредить. Так, будто он все ещё чудовище.       Даже розовый сад, чёрт бы его побрал, напоминал о десятилетии ненависти. Адам хотел заняться уничтожением этого сада, но, похоже, Белль он пришёлся по вкусу. Всё таки, женщина, которая сняла с него проклятие, заслуживает иметь в замке и за его пределами вещи, которые ей нравятся.       Адам вообще всё чаще приходил к мысли о том, что кроме Белль у него никого нет. Ну, были ещё Когсворт и Люмьер, но тут всё сложнее. Даже если они когда-то заменяли ему родителей, они — просто слуги, и если для Люмьера это не имеет особого значения, Когсворт уж больно ответственный. Кроме того, нагружать старых слуг личными переживаниями, когда Адам уже был взрослым, не хотелось. Как-то это было неправильно. Не по-человечески. А Адам очень хотел поступать, как человек.       Белль же готова была его слушать долго. Ведь она, в отличие от Когсворта и Люмьера, жена. И, что более важно: сама выбрала ею быть. Познания Адама о браке были очень смутными, но всё равно, в его понимании действия Белль означали то, что он может хотя бы иногда жаловаться ей. И он жаловался.       Она гладила его по лицу и перебирала волосы, думая, что сказать. Адам никогда не говорил прямо, но Белль, почему-то, всегда понимала в чём проблема. И всегда, вздыхая, говорила одно и то же: «Я бы не выбрала тебя, если бы ты был чудовищем. Ты добрый, заботливый и чуткий. Если бы я хотела быть с чудовищам — я бы уже давно вышла за Гастона.»       И тогда он закрывал глаза, полностью растворяясь в ней. Он хотел ей верить больше всего на свете. Он пытался. Но он не мог. Он каждый раз думал, что она просто пытается оставаться такой же доброй и нежной, какой и была всегда. В конце концов, это Белль сняла проклятие, а не Адам.       А он всё так же Чудовище. Он чувствовал это своим полным ненавистью сердцем, видел в своих жадных глазах и говорил об этом своим звериным голосом.       Человек в нём умер в одиннадцать лет, если не раньше, когда колдунья наведалась к нему в Рождество. С тех пор он всегда был чудищем. Ненавистным. Напуганным. Пристыженным. Несчастным.       Он бил зеркала кулаками, а потом винил себя. Смотрел на застрявшие осколки, на вытекающую кровь, и убеждался в своей сущности. И было так противно. И так страшно.       И он знал, что это повторится. Ещё и ещё раз. Каждый раз, когда внутри места для ненависти уже не останется, и она сама по себе начнёт выливаться.

И каждый раз будет заканчиваться мыслью о том, что он, всё-таки, Чудовище.