Да будет воля Твоя

Когда ты говоришь с Богом — это молитва, но стоит Богу ответить — и это назовут шизофренией. Жанна знает: сейчас, в просвещённом двадцать первом веке, лечат лишь тех, кто опасен для общества. А она не опасна, она — спасение; единственная надежда Франции, чьи нежные лилии втоптаны в грязь когтистыми лапами британского льва. Так сказал Жанне Бог — устами архангела Михаила, явившегося ей в рождественскую ночь. Сме́ла ли она отказаться? Хотела ли?.. Избранные живут долго и счастливо только в книгах и фильмах; но в стране, объятой войной, даже обещающая тяготы определённость лучше полной неизвестности. И если Жанне суждено умереть во имя Франции… Что ж, видно, так того желал Господь. Жанне терпения не занимать: день за днём она обрывает телефон, звоня по всем номерам, способным протянуть ниточку между ней и королём, — но не дозванивается. День за днём она приходит к штабу французской армии, караулит у дверей, заглядывает в окна, треплет нервы охране — пока не добивается наконец разговора с капитаном. Жанна просит отвести её к королю. Жанна требует отвести её к королю. Жанна думает: если храбрых французских солдат не волнует судьба страны, неужели я сама не доберусь до короля? Пусть земли полны англичан, но ведь её хранят ангелы — сейчас, в просвещённом двадцать первом веке, как хранили бы и несколько сотен лет назад, как всегда хранили избранных и святых. Вернее, один конкретный ангел — с крылами, сотканными из ослепительного света, и обнажённым мечом. — Правда ли ты выглядишь так? — шепчет Жанна, когда никто их не видит. — Или твой облик — порождение моей фантазии, сплетение икон и картинок из Сети? — Неважно, как ты видишь меня, Жанна, — отвечает ангел. — Важно, что ты меня слышишь; меня — и Его волю. Жанна смиренно склоняет голову. Жанне страшно: что же будет, Господи, если я не справлюсь с миссией, если я устану и опущу знамя, если я не исполню волю Твою? Что же ты скажешь, Господи, — или не скажешь ничего, замолчишь навек?.. Но ангел говорит: не бойся, Жанна, доверься нам, Жанна. И Жанна, сжав кулаки, улыбается своему ангелу. «Я слышу тебя. Я верю тебе. Я пойду за тобой, куда велишь, даже если шагать придётся по стеклянному крошеву, которое в кровь изрежет ноги. Даже если в этой войне я разменная фигура, крошечная пешка, которой не суждено добраться до другого края доски, — я выполню всё, что Он скажет, всё, что скажешь ты». «Даже если ты, мой ангел, лишь порождение моего больного разума… Я отбила Орлеан и Пате, я короновала дофина Карла, и так ли важно, сделала я это по воле Господа или следуя указаниям голосов в голове?» Жанна улыбается — когда облизывает потрескавшиеся губы. Ещё один город взят, ещё на шаг отступил британский лев, и как бы он ни скалился — французы больше не боятся. Но впереди Париж и Ла Шарите — поражение за поражением; немилость короля, шепотки вокруг — сочувствия ли, презрения ли; Компьень, которую ей — лично ей — так и не удаётся освободить. Жанна улыбается — когда её продают англичанам. Даже если французский двор не согласен с решением епископа Кошона, он молчит; потрясённый или равнодушный, Жанна судить не берётся. — Деревенская дурочка, — хмыкает кто-то из англичан. Верный ангел, вернувший меч в ножны, закрывает её от чужих ядовитых слов крылами — ярким, ослепляющим светом; и повторяет: не бойся, Жанна, доверься нам, Жанна. И это последний раз, когда видит и слышит его Жанна. Жанна улыбается — сквозь боль и слёзы, — когда понимает, что ангел оставил её. Значит, она не справилась?.. Она теперь не избранная и не святая, обычная девушка, возомнившая себя посланницей Божьей. Кто будет судить её по делам, а кто — по голосам в голове? Для Англии она враг, для Франции — спасение; так или не так?.. Англия говорит: сожжём её как ведьму! Франция делает вид, что ничего не случилось. Если Бог уготовил ей такую судьбу — что ж, она примет всё, что Он пожелает. Да будет воля Его.

***

Когда ты говоришь с Богом — это молитва; и когда Бог отвечает кому-то другому — не тебе, не тебе, не тебе, — впору радоваться: уж я-то точно не шизофреник. Но вместо самодовольства Пьер Кошон чувствует укол ревности и — злости. «Я же звал, я просил, а Ты… Почему она, почему не я?» Гордыня епископу не к лицу; слепая вера словам деревенской девки, с которой якобы говорит архангел Михаил, — тоже. — Голоса в голове с ней говорят, а вовсе не архангел и уж тем более не сам Бог! — шипит Пьер Кошон, но кто ж его слушает, особенно когда деревенской девке верит сам дофин? И люди — люди тоже верят, особенно когда деревенская девка Жанна прогоняет англичан из Орлеана. Пьер Кошон знает: неисповедимы пути Господни. Быть может, только так и получится спасти Францию — руками никому не известной Жанны?.. Но крошечный след от укола ревности разрастается в некрасивую кровоточащую рану, и сколько ни молись исступлённо, ни напоминай себе, что служение Господу — оно безответно, оно ради тебя, а не ради Него, — не срастается разошедшаяся кожа. Так, наверное, могла бы выглядеть грудная клетка, из которой вырвали сердце: лохмотья мышц, осколки рёбер, боль от каждого прикосновения. И чем больше городов берёт Жанна, тем больнее Пьеру Кошону. «Значит, она и правда избранная, она правда святая, а я… Кто же я, Господи, кто я в Твоём плане, есть ли мне место в нём?» Не такой уж святейший епископ Пьер Кошон, чувствуя себя оставленным и Богом, и ангелами, и всей страной, находит в Сети английского маршала и зовёт его в бар — просто поговорить. С кем, как не с англичанином, обсуждать нелюбовь (ненависть, ревность, презрение) к Жанне? Они встречаются у входа в подвал бара, оглядывают друг друга недоверчиво — словно каждый полагал, что второй явится с целой армией или хотя бы с парой солдат, но никак не в одиночестве. Когда их провожают к столику в дальнем углу зала и покидают, оставив меню, Пьер Кошон небрежно интересуется: — Не боялись, что это ловушка? — Всё равно было нечем занять этот вечер, — пожимает плечами маршал Джон Тэлбот. — Пусть даже ловушка — во французском плену я ещё не бывал, интересный получился бы опыт. Интересный — не то слово: весело пришлось бы во французском плену тому, кто успел много нелестного наговорить о Жанне! Именно поэтому Пьер Кошон ему и написал. Пьер Кошон, отключив уведомления в телефоне, уже час цедит один-единственный бокал вина, но чувствует себя пьянее маршала, проделавшего путь от сидра до коньяка: чересчур громко смеётся на каждую шутку, беззастенчиво расстёгивает воротник рубашки, когда становится жарко, и — говорит то, что не смел сказать никому. О том, как всю жизнь посвятил Господу; о том, как ни мгновения не сомневался в Его решениях и готов был принять любое; о том, как молил: Господи, спаси Францию! А потом пришла Жанна — и перед ней преклонился двор, и за спиной у неё стоял архангел, и сам Господь указывал ей путь; ну где, где это видано, чтобы на деревенскую девку снизошёл божественный свет?.. Быть может, так были услышаны молитвы, но… «Прости мне, Господи, мою гордыню, но я посвятил Тебе всю жизнь и неужели не заслужил и толики благодарности, и бледного пятна Твоего света?» «Прости мне, Господи, но это решение я принять не могу». — Ересь владеет ей, мессир, — шепчет Джон Тэлбот, шепчет проникновенно и горячо, словно и его задевает избранность Жанны, а вовсе не её военные успехи. — Еретиков — на костёр, не так ли было всегда? — Так! — жарко соглашается Пьер Кошон. — Но послушайте, меня вся Франция поднимет на вилы, если я вздумаю… Да и место ли кострам в двадцать первом веке? А место ли в двадцать первом веке посланникам Божьим? К счастью, Джон Тэлбот — точно не посланник Божий: глаза его — угли, рождающие адское пламя; тень — рогатая, словно у дьявола; а вместо ботинок, случайно, не копыта ли, а то в полутьме не разобрать?.. Чего только не причудится после бокала вина. — Предайте её, мессир, — негромко предлагает Джон Тэлбот, щёлкая зажигалкой — закуривая прямо за столиком. — Продайте её, мессир, продайте её нам, и вы останетесь единственным святым на французской земле — и не замараете рук её кровью. Если это умерит боль — как сопротивляться искушению? Их бокалы соприкасаются с оглушительным, почти колокольным звоном. — Пешка ведёт партию к пату… — ухмыляется Джон Тэлбот, выдыхая дым под потолок. — Пешку с доски долой, — кивает Пьер Кошон. «Ты всего лишь пешка в этой игре, Жанна, разменная фигура, не более. Пусть ты одержала несколько побед, но череда поражений — чем не доказательство, что Господу ты больше не нужна? А значит, я буду абсолютно прав, когда…» К себе Пьер Кошон возвращается под утро с лёгкой головой и лёгким сердцем. Английский маршал щедро заплатил за возможность лично возвести Жанну на костёр, но оскорбительно считать, что в этой сделке привлекла в первую очередь плата. «Не в том ли роль моя, Господи, в Твоём плане? Не должен ли я обрезать эту бесплодную ветвь? Что ж, смотри: я выполнил волю Твою». …И рана — рана в груди за ночь перестала кровоточить.