Прототип: «Тирания».

══════════════════════════       — Что есть воля человеческая в мире ведомом судьбой? ═══════════════════════════       Багровый свет озарил грядь холмов и мириады лучей рассекли пелену тьмы поперёк границы видимого и невидимого взглядом человека, зверя, птицы, рыбы и прочей божьей твари. Туманный “рассвет“ видел он — властитель земель и прилегающих к оным существ, но дымка восходила из-за далей, как перьевые облака прорывают плотные стены небосвода, и плелась, ползла змеёй, кралась и приближалась, обнажив клыки с душащим ядом, прерывающим дыханье. То не туман был, а дым кострищ и пламени. И влага на ногах и воздухе вокруг росою не была, и чёрная река, вопреки природе, густа. Кровь. Красный бархат охватил округу, за горизонтом полыхали земли, в реке плыли тела погибших, вселяя ужас в чёрством сердце Рейнотьера.       Он видит рыжие облака, как свет в конце тоннеля — от туда пение и перья... Не долго славил господина хор господне, взошло над краем солнце, небесное светило, ему должны возрадоваться все живые, но кто? Повсюду только трупы, и кровь их, эфемерно, подобно душам возлетает к небу, в алый крася колесо судьбы. Беспомощность и страх, свист ветра над ушами, режет горло запах дыма и ладана, теряет он сознанье... Но вскоре открывает веки свои вновь. Багрово-белый сад цветов, чернее ночи стены; свечи, утопающие в море роз. В дали он видит постамент, пустой, и нет поблизости людей. Шаг. Второй. Хруст костей, шелест лепестков и возглас отвращения. Цветы растут на мумиях людей — то святости ли знак, иль горести, печали? Дуартэ идёт вперёд, ко мраморным ступеням. Он поднимается над залом, чертогом не наставшей славы, и видит позади себя закрытые врата из стали. На постаменте есть мемориальная доска, но не в позолоте, а из чугуна, на ней набито имя... Но чьё же? Не успел прочесть, глаза мутнеют и падает король в цветущий сад из крови.       Не крик, не стон, не хрип. Тяжёлый, полной грудью вздох, губ касается холодный кубок и кипячённая вода, полотенцем вытирает потный лоб — руки дрожат. Простой испуг? Навряд ли. Он не был мечтателем и сказок не любил, не мерещатся ему отродья тьмы в ночи и божьи знаки днём, он рассудителен и скептичен ко всему. Дуарте ни когда не интересовали символы, религия в том состоянии, что она сейчас, не вызывали трепет и чудотворные события из прошлого. Но сейчас его питает только страх. И гнев. Как это толковать? Сознание его, погружённое в сон, выдало переживания и чувства, что он так долго скрывал. Что же действительно его беспокоит? Действительно ли ему нужен покой и смирение, или же он жаждит славы?       Открыты ставни окон, накрытый скромными явствами стол, суетится прислуга за дверьми, рядом молчаливо сверлит стены взглядом хмурым рыцарь. Пресный хлеб, какая-то похлёбка с рыбой, на блюде деревянном, в ожидании ”забвения“, томится перепёлка. В комнату заходит худощавый мужчина с ранней сединой на короткой бороде и толстой книгой за подмышкой. Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, раздался мягкий баритон владыки:       — Советник Куик, прошу простить за просьбу явиться столь ранним утром, – не отвлекаясь от еды, хрустя хрящами крыльев птицы на зубах.       — Господин, я не смею принять эти извинения. То моя работа и непосредственная обязанность, повиноваться вам и выполнять ваши приказания, — не смея двинуться, медленным поклоном в ходе фразы выказывая честь.       — Оставим формальности. Садись, пей, ешь. Сегодня у меня к тебе много поручений, твои старым костям пригодится отдых, — не сдерживая ухмылки. С виду может показаться, что это издёвка над не столь уж и древним слугой, однако советник и не думал обижаться, то привычно людям и ему, ведь не каждому удастся сохранить молодость на поручительстве у самого, хоть и номинально, но всё же Императора Восточной Дорадийской державы?       — Благодарю, господин, но вкушать королевские явства я не смею. Не голоден, — присел, уложив свой талмуд на колени.       — Тревожные вести с юга постоянно доходят до моих ушей. Святое королевство было разгромлено у границ, ныне претерпевает осады и всяческие разрушения. Со всей империи в Сабана-Медио стекаются лендлорды и их свита, таверны пусты без наёмников, толкают речи епископы, дороги полнятся фанатиками и жаждущих наживы, неважно каких сословий. А я, Император великого государства, вижу абсурдные сны и ем перепёлку. Звучит как начало конца, не так ли? — поднял взгляд на поникшего слугу, нервно сжимающим краюшки корки своей записной книги. Очевидно, он испуган, но не от ситуации, о коей говорит Госсейн, а от того, как он это приподносит. Если господин называет себя бесхребетным, как может уверенным себя считать его слуга?       — Государь... – найдя воздуха вымолвить, он был вдруг прерван.       — Не отвечай. Это была шутка. Не смешно? Не переживай. Юмора ты не поймёшь, как и, возможно, я, будучи духом смотря, когда шуты будут воспевть казнь короля. Впрочем, не сегодня меня подымут на пики, и, если мы постараемся, даже не завтра.