When will you throw me away?

Эрика сидела на полу, прислонившись спиной к стене, рассеянно листая страницы какого-то третьесортного детективного романа. Это было настолько предсказуемо, что Эрика начала теряться в собственных мыслях, которые имели мало общего с содержанием книги. В комнате было тихо – теперь даже тише, чем обычно, поскольку Бернкастель ушел, чтобы попытаться найти интересный фрагмент. Эрика не могла предсказать, когда вернется ее Хозяин, будет ли это через несколько минут, несколько часов или несколько дней. Или, может быть, она вообще не вернется. Это было то, что было на уме у Эрики. Эрика все еще не могла понять, почему ее Хозяин, великая и жестокая ведьма, чье имя произносили со страхом и уважением на Небесах и в Аду, решил оставить ее при себе. Почему она решила оставить при себе жалкого и никчемного человека, который принес ей только неудачу и позор. Внезапно возник вихрь из того, что казалось маленькими черными кубиками, которые выглядели так, как будто кто-то вырезал дыру в самой ткани реальности, и быстро свернулся в форму Бернкастеля. Эрика быстро поднялась на ноги и сделала легкий реверанс. — Добро пожаловать домой, моя госпожа. Я могу вам чем-нибудь помочь? “Нет, спасибо”. На очень короткое мгновение, настолько короткое, что даже с её фотографической памятью Эрика не могла сказать, действительно ли она это видела, Бернкастель слегка улыбнулась, прежде чем её лицо снова приняло вечно холодное выражение. Пока Бернкастель сидела на кровати, уставившись пустыми глазами в какую-то случайную точку на стене, Эрика поняла, что её Мастеру снова не удалось найти никаких интересных Фрагментов. И что её Мастер снова будет страдать от ядовитой скуки. И она ничего не могла с этим поделать. Если она не могла быть полезной своему Хозяину, зачем её вообще держали рядом? Без игры фигура стоила меньше, чем даже мебель. Она была бесполезна, её жизнь была бесполезна. Если её Хозяину было больно даже вспоминать о бесполезных фигурах, то зачем было держать рядом такую жалкую вещь, как она? Эрика знала, что Бернкастель заботится о ней, по крайней мере, немного, но, несмотря на то, что она могла это доказать, она не могла этого понять. Однажды её Госпожа вспомнит, насколько она жалка и бесполезна. Неважно, почему её до сих пор держат рядом, однажды её выбросят, забудут в глубинах забвения. Она не заслуживает ничего лучшего, каждое доброе слово, которым её одаривала Госпожа, было более чем незаслуженным. Даже каждая секунда, которую она с радостью проводила рядом с Госпожой после стольких неудач, была незаслужеМояой. Эрика мысленно отругала себя за то, что думает о таких вещах, за то, что думает о себе в тот момент, когда должна думать о том, как помочь своему хозяину почувствовать себя лучше. Но она должна была задать этот вопрос. Она должна была узнать правду. Какой бы болезненной и удручающей ни была эта правда. “Моя хозяйка?..” Голос Эрики был тихим и слабым. “Да?” Бернкастель посмотрела на Эрику. Она не привыкла к тому, что Эрика начинает разговор первой — хотя Эрика обычно была более разговорчивой, чем она, она очень редко позволяла себе говорить первой в присутствии Бернкастель. “Когда… когда… когда ты меня бросишь?” Глаза Бернкастель расширились, а на лице появилось озадаченное выражение. Зачем Эрике вообще задавать такой вопрос? “Что ты имеешь в виду?” — Я был бесполезен для тебя. Я позорил тебя. А теперь, когда нет игр, я даже не могу быть тебе полезен. Ты сам сказал, что даже вспоминать о бесполезных фигурках больно. Зачем ты держишь меня рядом? Я не заслуживаю твоей заботы, я не заслуживаю того, чтобы стоять рядом с тобой. Бернкастель знала, что слишком часто ругала Эрику и слишком редко хвалила её. Она так относилась почти ко всем своим фигурам. Она использовала их не только как шахматные фигуры, но и как груши для битья, на которых могла вымещать свой гнев, а затем избавлялась от них более или менее забавным способом. Однако Эрика отличалась от большинства других кукол. Она знала, что она всего лишь кукла, и была глубоко убеждена, что её единственная цель — всячески угождать своему хозяину. Она всегда предпочла бы Бернкастель всему остальному и без колебаний отказалась бы от всего своего счастья ради Бернкастеля. Даже если Бернкастель не могла признаться в этом, хотя бы самой себе, она знала, что Эрика была не просто очередной куклой. Эрика была гораздо более особенной. Эрика была единственной, кто служил ей по собственному желанию. Эрика даже — и это было написано красным — любила Бернкастель. В конце концов, для дочери вполне естественно любить свою мать. Но также естественно, что мать не должна оскорблять или выгонять свою дочь только потому, что та совершила ошибку. Бернкастель встала и подошла к Эрике, которая так и стояла, не двигаясь, и смотрела в пол с тех пор, как задала этот вопрос. Она ясно видела, что Эрика напугана. Было очевидно, что как бы сильно Эрика её ни любила, она всё равно будет бояться того, кто причинил ей столько боли и мог легко стереть её существование по своей прихоти. Эрика пыталась не дрожать, когда к ней подошел ее Хозяин. Её задушат? Бросят в забвение? Будут убивать снова и снова? Или просто будут издеваться? Ей не должно быть дела до таких пустяков. Пока это делает её Хозяина счастливее (или, по крайней мере, развлекает, как такая ничтожная вещь может сделать её Хозяина счастливым), она должна быть благодарна за то, что ей позволено быть полезной Бернкастлу. Бернкастлу. Единственному человеку, которого она приняла бы за «Хозяина». Единственному человеку, которого она поставила бы выше себя. То, что она чувствовала к своему Учителю, не шло ни в какое сравнение с её отношениями с кем-либо в прошлой жизни. Сравнивать её с кем-либо ещё было невозможно. Бернкастель была гораздо более особенной. Спустя, как показалось Эрике, целую вечность Бернкастель наконец остановилась перед ней. Она протянула руку и мягко и спокойно приподняла голову Эрики, пока их взгляды не встретились. «Само твоё присутствие здесь, тот факт, что ты всегда рядом со мной, более чем полезен для меня. Но тебе не нужно считать себя полезной для меня. В конце концов, ты не просто вещь или мебель. Ты моя милая дочь». В глазах Эрики появились слезы. Бернкастель знал, насколько уязвимой была Эрика перед этими словами. Она также знала, что запятнала их – всего через несколько минут после того, как сказала это, она вернулась к своему оскорбительному поведению, просто потому, что логика, которую Эрика использовала, чтобы подставить Нацухи, не была идеальной. На этот раз она не станет искажать эти слова. И она позаботится о том, чтобы Эрика это знала. Бернкастель не могла заявить, что любила Эрику. В конце концов, она действительно была неспособна любить. Но она знала, что может сказать одно. “Ты мне небезразлична. И я никогда тебя не брошу.” Сама Бернкастель не была уверена, сработает ли вторая Красная правда. Просто чтобы убедиться во всем, как для себя, так и для великого детектива, который смог бы найти брешь в ее заявлении в течение минуты, она быстро добавила. «Выбросить тебя — значит убить, обречь на забвение, а также совершить любую другую форму окончательного расставания между нами.» Даже сквозь слёзы, застилавшие глаза Эрики, Бернкастель видела, как они изменились — доказательство того, что её слова были приняты и сердцем, и разумом Эрики. Через несколько секунд Эрика разрыдалась ещё сильнее и упала на пол, всхлипывая. “Т-благодарю тебя, мой Учитель...” Ее слова были едва различимы сквозь рыдания. Бернкастель села рядом с ней и подождала, пока она успокоится. Прошло несколько минут, прежде чем Эрика вытерла последние слезы и снова посмотрела на Бернкастель. “Я уже говорил это, но, пожалуйста, позволь мне повторить. Я всегда буду с тобой, если ты не захочешь, чтобы я ушла.” “Я полагаю, с моей Красной Правдой, это утверждение ‘если только’ сейчас не нужно”. Бернкастель ответила с улыбкой, проводя пальцами по длинным волосам Эрики.