Razor-sharp

      — Кейдж…       Настойчивый, но мягкий голос забирается куда-то глубоко, в самое сердце, и Джонни ведется на манящую хрипотцу. Ведется на теплые ладони, расположившиеся на бедрах мертвой хваткой, ограничивающей в движениях и не позволяющей ёрзать на чужих коленях. Ведется на взгляд прищуренных темно-карих глаз, в которых, кажется, видит собственное отражение и окончательно сдается.       Собственное тело просит большего. Хочется большего, хочется быть ближе настолько — насколько это возможно. И грех будет не слиться воедино в спальне.       — Ну же, Джонни… — горячий шепот сводит с ума, ладони Кенши перемещаются на талию, сжимая ткань давно расстегнутой рубашки, словно, не решаясь скользнуть дальше. — Покажи мне их.       Кейдж тянет губы в улыбке, но не в тридцать два зуба, а куда больше. Смотрит из-под полуопущенных век и хмурит брови, раздумывая над просьбой, которая больше походит на приказ и здравый смысл уступает.       Обычно все не заходило дальше мимолетных соприкосновений губами без какого-либо продолжения. Джонни не подпускал в поцелуях дальше, этих невинных чмоков. В целях безопасности, конечно же. Поранить Кенши хотелось меньше всего.       — Покажи мне свои клыки, — повторяет Такахаши с едва ощутимым нажимом, который не скрывается от американца и тот вопреки голосу разума слушается.       Просьба не оказывается шокирующей или неожиданной. Кенши давно намекал, что не прочь посмотреть на острые зубки, но всегда натыкался на острый язык, который впрочем, чего греха таить, был очень хорош во многом.       Акула киноиндустрии США? Ха, именно такой заголовок когда-то сделал Кейджа популярным. Не каждый день увидишь «человека» с жаберными щелями на шее и острыми как бритва зубами, проглядывающими при каждой улыбке, слепящей с экранов.       Нет, в полукровках нет ничего удивительного, просто… просто Джонни другой.       А акула-то еще и оскароносная. Да и статуэтки не только за актерскую роль, вот последняя, между прочим, за режиссерскую работу, где Кейдж первый раз пробовался в таком амплуа и сразу же успех.       Успешный успех — любимая тавтология представителей прессы, от которой тошнит. А еще воротит от злопыхателей, которые только и судачат о том, что весь успех Кейджа строится на его особенности и происхождении, будь он обычным человеком, то не добился бы столь широкого признания.       У Джонни всего один вопрос к этим личностям, вписывающийся в рамки дозволенного. Они в своем уме?       Ну и какая-нибудь грязная шутка по поводу всей этой шумихи вокруг вечеринок и списков участников. Обычно организаторов не вносят в список участников, верно?       Шутка!       Которую сто пятьдесят раз перемоют, обмусолят вдоль и поперек, подав под грязно-кровавым соусом, обличая очередное преступление, словно никто об этом не знал и не догадывался. И бонусом обрушат всю мощь культуры отмены, толком не разбираясь, кто виноват, а кто нет. Но не об этом сейчас.       Джонни размыкает челюсти, демонстрируя передний ряд белоснежных зубов треугольной формы, проводит по гладкой эмали языком и хищно улыбается, наклоняясь ближе. Кенши пользуется моментом, касается рукой чужого подбородка, придерживая. Всматривается в расширенные зрачки, почти вытеснившие ореховую радужку и не может удержаться. Ведет от края к центру, надавливает на нижнюю губу и Кейдж чуть хмурится, когда тот скользит внутрь, касаясь подточенных зубов.       — Стачиваешь? — интересуется японец, а Кейдж в ответ лишь утвердительно мычит.       А еще борется с навязчивым желанием укусить Кенши за палец, чтобы подобных вопросов не задавал.       Мысль о том, что Джонни специально подтачивает клыки, ставшие почти округлыми, как у обычных людей вызывает легкую улыбку.       Любопытство берет верх, и Кенши касается следующего ряда, который Кейдж обычно прячет, не желая лишний раз демонстрировать жуткие острые зубы, при виде которых на ум сразу же приходят нелицеприятные картинки из каких-нибудь пресловутых «Челюстей». Природа, от нее никуда не скроешься.       Аккуратно проводит по острым, словно лезвиям клыкам с характерными зазубринами, коих почти не было на передних, пока Джонни глупо хлопает глазами, не сводя немигающего взгляда с японца, который отнюдь не был напуган.       Кенши не заботит вероятность порезаться, а ведь это можно устроить в два счета. Одно неосторожное движение рукой или дернувшийся в сторону Кейдж и…       Вот только тот не сопротивляется, позволяя Такахаши вдоволь насладиться этой послушностью, которую так редко можно лицезреть в обычное время. И это позволено ему единственному.       Честно, Кейдж уже не до конца понимает, кто играет роль хищника и кто здесь уже жертва.       Шумно выдыхает, отгоняет навязчивые мысли и находит силы, чтобы отстранится. Сглатывает накопившуюся слюну, кадык дергается вверх-вниз, привлекая внимания.       — Удовлетворил свое любопытство, м? — вкрадчивый шепот, словно предостережение, звучит в опасной близости от уха и Джонни, в подтверждение всей серьезности ситуации, клацает зубами.       Кенши не ведется на откровенный блеф.       — Почти.       Кейдж чувствует горячее дыхание, щекочущее губы, чувствует, как мышцы пресса напрягаются под ладонями, стоит только усилить хватку или скользнуть куда-нибудь в сторону, коснуться выступающих кубиков пресса или подняться выше и почти невесомо задеть грудь, упиваясь чувствительностью и отзывчивостью. Или же коварно двинуть бедрами вперед-назад, чувствуя чужое возбуждение, а у самого-то внутри все так и сжимается в предвкушении.       Кенши улыбается краешками губ и, прежде чем Кейдж успевает что-либо сообразить, утягивает в поцелуй. В ответ удивленно мычат, американец цепляется ладонями в широкие плечи, но не сопротивляется и позволяет беспрепятственно проникнуть чужому языку внутрь.       Здравая мысль разорвать поцелуй маячит где-то на подкорке сознания, но она настолько становится ничтожной, что тут же растворяется, будто ее и не было.       Джонни охотно отвечает, льнет ближе, чуть ли не вжимая японца в спинку дивана, забывается и забывает. Забывает и о собственной предосторожности.       Разрешает бесстрашно очерчивать острые зубы, балансируя на лезвие ножа. Неверное движение в порыве страсти и кровоточащей раны не миновать.       Джонни похож на цунами, такой же разрушительный, всепоглощающий и всесокрушающий, сносящий крышу и сводящий с ума.       Правда, цунами не дают имена. Ну что ж, метеорологам виднее. Но вот только Кенши далеко не метеоролог, так что плевать он хотел на это всё.       Пальцы Такахаши зарываются в шелковистые волосы, перебирают пряди, проскальзывающие меж пальцев, Кейдж довольно мычит в поцелуй, пока чужой язык по-свойски касается собственного, смешивая слюну.       Голову кружит от переизбытка ощущений.       Джонни ухмыляется, наслаждаясь влажным причмокиванием, нарушающим тишину комнаты, наслаждается сбитым жарким дыханием, звучащим в унисон. Ведет от ощущения горячих ладоней на талии, которые то и дело переползают на спину, поясницу и ниже.       Такахаши похож на зверя. Изголодавшегося зверя.       И Джонни очень хочется съязвить на этот счет, но нет, слишком хорошо. Пиздецки хорошо, до подрагивающих коленей и тупого ноющего чувства внизу живота, разворачивающегося все сильнее с каждым движением чужого языка, бесцеремонно исследующего все, что только можно и нельзя.       Американец пользуется моментом, чувствуя, словно Кенши желает отстраниться, ластится ближе, перемещает руку на крепкую шею, махнув вверх-вниз большим пальцем, слегка проехавшись по кадыку, дернувшемуся навстречу, и…       Язык наскакивает на один из острых зубов, больше похожих на лезвия, и Такахаши отстраняется. Недовольно шипит, шумно втягивая воздух, и облизывает губы, пока Кейдж всеми силами старается не замечать запах и привкус чужой крови, оставшийся на языке.       Кенши явно собирается что-то сказать, но Джонни оказывается быстрее и увлекает в поцелуй, предварительно мазнув языком, собирая еле заметную алую каплю.       Запах и привкус крови дурманят, застилая разум и Кейджа ведет. Металлический привкус оседает на языке, чувство неправильности уходит на второй план, а Кенши не отстраняется, позволяя и разрешая чужому языку буквально вылизывать слюну, смешавшуюся с кровью.       Дико, неистово. Ничем не лучше животного. Иначе откуда бы взялся инстинкт?       Кенши сдавленно мычит, чувствуя, как ладонь американца оказывается ниже, плавно пробегаясь от ключиц и дальше, добираясь до напрягшегося пресса и цепляется ногтями, ведя куда-то вниз и оставляя за собой горящие полосы, которые вот-вот станут покрасневшими линиями.       Изворачивается, поддевает пряжку ремня, которая в ответ металлически бряцнула и оставляет ее, скользнув ниже и бесцеремонно сжав ладонь, проехавшись в сторону, поглаживая.       Хватает еще на пару мгновений влажного наслаждения, вперемешку с привкусом крови и ощутимой болью, которая, впрочем, терялась в этом бурном потоке ощущений.       Кенши отстраняется, чуть откидывает голову назад и смотрит на Кейджа из-под полуопущенных ресниц, рвано дыша, стараясь выровнять дыхание, пока рука американца так удобно расположилась, а пальцы навязчиво гладят, собирая под собой ткань, сжимают и резко останавливаются, раздразнивая.       Джонни тяжело сглатывает, отчетливо ощущая приятный солоноватый привкус, застывший на языке. Жадно скользит взглядом по раскрасневшимся влажным алым губам, которые Кенши облизывает, будто собирает фантомные кровавые капли. Но нет, Кейдж тщательно постарался, собрав все до единой.       — Я увлекся… — тянет Кейдж в попытке извиниться, получая в ответ полуулыбку и тихий смешок.       Кенши выглядит расслабленно, а еще до безумия сексуально и горячо, что приходится отогнать сладостное желание, мелькавшее время от времени еще с тех пор, когда Кейдж только устроился на крепких бедрах, недвусмысленно двинув своими.       — Надеюсь, ты не будешь мной ужинать, — кидает между делом японец, усмехнувшись, а на лице Джонни вмиг появляется напускная серьезность.       Растягивает губы в широкой улыбке и клацает острыми зубами прямо над ухом и не может сдержать тихого смеха, западающего глубоко, в самое сердце. Кенши не может не улыбнуться в ответ. Кейдж зарывается носом в черных волосах, ведя дорожку от виска, наслаждаясь родным запахом.       Вжимается, руки все также блуждают по телу японца, очерчивая татуировки, проезжаясь по плавным чернильным линиям, растекшимся по плечам. Плавно переключается на шею и ведет языком, прямо там, где течет сонная артерия, чувствуя пульсацию на кончике языка.       Манит.       Джонни в последний момент сдерживает порыв, чтобы не царапнуть кожу зубами и заливисто смеется, чувствуя как Кенши притих, в ожидании того, что выкинет актер. Влажно целует куда-то в шею, оставляя беспорядочные поцелуи. Поднимается вверх, царапается щекой о чужую щетину и жарко выдыхает на ухо, отбрасывая желание кусаться.       — Только если ты сам не попросишь, — запоздало отвечает Кейдж и красноречиво тянет руку вниз, но ее перехватывают на полпути, отводя за спину, предотвращая всякую возможность залезть в брюки.