Мэн-цзы сказал…

Ди Фэйшэн раздражен. В последнее время рыбацкая деревушка перестала вызывать в нем ощущение… Трудно определяемое ощущение. Небес, наверное — места, где мирские дела не играют роли, где все эти битвы, все эти поединки и споры о том, чей меч длиннее, не имеют значения. Даже когда это ощущение еще снисходило на Ди Фэйшэна, он понимал, что неправ — рыбаки тяжелым, грязным трудом зарабатывают, добывают пропитание себе и своим семьям, а не просто медитируют на слияние воды и облаков вдали, где одно перетекает в другое, забрасывая сети и вытаскивая их всегда полными серебряной рыбы. Мысль о Небесах могла посетить только при взгляде на Ли Ляньхуа, довольного собой и жизнью, блаженного, сплетающего узлы, будто четки перебирающего — без особой цели и смысла. Умиротворение от этого приходило. Раньше. А вот сейчас все это: рыбаки, сети, Ли Ляньхуа, его узлы, его тыквы, его привычка прижимать к груди покалеченную руку — раздражает. Бесит даже. — Он морочит нам головы, — говорит Ди Фэйшэн Фан Добину, сидя за столом. Фан Добин издает неопределенное «мгм…», не отрываясь от вымешивания теста. Ди Фэйшэн знает — как только паровые булочки будут готовы, Ли Ляньхуа появится, словно магически призванный дух, помнется в дверях, явно забыв, кто они с Фан Добином такие, но войдет и приткнется на самый краешек скамьи, прижимая к груди руку. — Он морочит нам головы, — с нажимом повторяет Ди Фэйшэн. — Он обыгрывает меня в вэйци три раза из пяти. Он играет совсем не как малоумный. Он играет, как военный стратег. Его атаки жестоки, коварны и внезапны, его видение поля поражает воображение. Ли Сянъи так не мог. Ли Сянъи проигрывал даже девицам в борделе, потому что бросался побеждать, не обращая внимания ни на что. Тот, кто сидит со мной за доской — не Ли Сянъи. И даже не Ли Ляньхуа уже. И этот тип издевается над нами. — А-Фэй, это может быть остаточное умение. Курица без головы бегает по двору. Ли Ляньхуа обыгрывает тебя в вэйци. Явления одного порядка. Он не смог бы притворяться так долго. — Он прекрасно притворялся десять лет. — Ладно. Допустим, он морочит нам головы. И что ты предлагаешь? — Вывести его на чистую воду! — Ли Ляньхуа? — Сомнение в голосе Фан Добина обижает Ди Фэйшэна, хотя оно оправдано. Никто и никогда не выведет на чистую воду Ли Ляньхуа, если это не будет частью плана. Плана самого Ли Ляньхуа. — Хотя бы заставить его признать, что он помнит. — А что он помнит? Нам это неизвестно. Он нас узнает через раз. Иногда мне кажется, что он даже не слышит, что мы говорим. Взял манеру в последнее время цитировать великих. Если, конечно, он эти цитаты не придумывает на ходу. — Вот-вот. Пробить бы эту стену. Вернуть в мир… — Зачем? Ди Фэйшэн думает, что Фан Сяобао очень повзрослел за этот год. Ди Фэйшен и сам не знает, зачем Ли Ляньхуа этот мир. Ли Ляньхуа оставил его, не оглянувшись, и стоит ли тащить его обратно? Стоит. Пусть поединка Ди Фэйшэну и не видать. Каждый ребенок рано или поздно выходит из родительского дома. Каждый больной рано или поздно отправляется или в посмертие, или в нормальную жизнь. Но отправляется, двигается. Ли Ляньхуа застрял в смоле этой деревушки. Это просто не годится, не подходит ему… Дверь скрипит, и Ли Ляньхуа с извиняющимся видом протискивается внутрь. Значит булочки готовы. — Ли Ляньхуа, — говорит Ди Фэйшэн, когда они уже пьют чай. — Ли Ляньхуа, а ты не хотел бы путешествовать? — Мэн-цзы сказал: «Все зависит от предопределения; но человек должен покорно принимать только то, что действительно относится к нему», — отзывается Ли Ляньхуа, и совершенно непонятно, к месту это сказано или нет. — Мэн-цзы сказал: «Человек, принявшийся за дело, уподобляется тому, кто копает колодец. Прокопать колодец на две трети и остановиться, не достигнув воды — это значит бросить прежний труд», — неожиданно вступает Фан Добин, образованный молодой господин. — Колодец? — Растерянно переспрашивает Ли Ляньхуа. — Что-то случилось с колодцем? Тогда действительно беда. — Он не слушает тебя, — мрачно констатирует Ди Фэйшэн. — Повторяет только последние услышанные слова. Как бы его расшевелить… О! Ли Ляньхуа. ,А может быть, мы тебя женим? Сколько можно мужчине жить одному? — Мэн-цзы сказал: «Беды людей — от того, что они любят быть учителями других». — Да в Диюй твоего Мэн-цзы! Памяти на наши имена у тебя не хватает, а Мэн-цзы ты цитируешь свитками. — Прошу простить этого ничтожного, грозный господин. Уважать всякого человека как самого себя, и поступать с ним как мы желаем, чтобы с нами поступали, — выше этого нет ничего. — Опять Мэн-цзы?!! — подозрительно спрашивает Ди Фэйшэн. — Конфуций это, — вздыхает Фан Добин. — Оставь ты его в покое. Ди Фэйшэн оставляет Ли Ляньхуа в покое. Потом, сидя за доской с черно-белыми фишками, снова не выдерживает: — И у тебя совсем-совсем нет никаких желаний? Даже плотских? Ты всем доволен? И спишь один, довольный и этим? — Сколько человек ночует в постели грозного господина? Ли Ляньхуа издевается. Определенно издевается. Но взгляд его бесхитростный и прямой. Хотя не факт, что он видит Ди Фэйшэна. Его полуслепота удивительно избирательна. — Я сплю один. Но я, по крайней мере, чуть не женился, — Ди Фэйшэн вспоминает, что вообще-то Ли Сянъи тоже чуть не женился и, в отличие от Ди Фэйшэна, вошел бы в храм на собственную свадьбу не в цепях. — Грозный господин не женился, потому что не умеет обращаться с женщинами? — Может быть, Ли Ляньхуа, этот грозный господин предпочитает мужчин, и сейчас ты в опасности? — Мэн-цзы сказал: «Тот, кто понимает предопределение, не будет стоять под стеною, готовою упасть». — И кто из нас стена? — Грозный господин должен сделать ход. Ди Фэйшэн чувствует, что запутывается. Ему напоминают о партии в вэйци или… Или Ли Ляньхуа имеет в виду что-то еще? Он делает ход, не глядя. — Ли Ляньхуа. А если я сейчас схвачу тебя и унесу далеко, где никто не спасет тебя… — Как в прошлый раз? В прошлый раз Ди Фэйшэн унес Ли Ляньхуа к водопаду. Они сидели рядом и медитировали, растворяясь в шуме воды, а радуги появлялись и исчезали в вихре капель. Ди Фэйшэн не знал, зачем он это сделал. Но ему понравилось, а Ли Ляньхуа после возвращения ни разу не выдал, что что-то помнит, и не узнал Ди Фэйшэна на следующий день. — Нет, не как в прошлый раз. Я унесу тебя к себе и уложу в свою одинокую постель. И сделаю так, что ты запомнишь эту ночь, какой бы плохой ни была твоя память. — Грозный господин очень добр. Мэн-цзы сказал: «Ближайший способ к отысканию человеколюбия заключается в том, чтобы в деятельности быть усердным и снисходительным к другим». — О, я был бы очень усердным и очень снисходительным. Я бы раздел тебя и посадил в бочку с горячей водой. Растер бы так, чтобы кожа стала розовой, вымыл и заплел волосы, а потом уложил на шелковые простыни. Я бы ласкал каждый цунь твоего тела, пока ты не начал бы извиваться и стонать. Я бы заставил тебя произносить мое имя, чтобы ты его запомнил навсегда, а потом открыл бы масло… Ты же знаешь, что в подобных забавах важно не жалеть масла?.. И проник внутрь твоего тела сначала пальцами, а потом взял бы тебя, уже открытого и жаждущего. Ты достиг бы сияющего пика столько раз, сколько вообще возможно, и уснул у меня на руках в счастливом изнеможении… Ди Фэйшен замолкает, потому что его пугают собственные фантазии. Откуда они взялись вообще? Он не думал об этом, несколько снов не считаются… — Грозный господин проиграл, — заявляет Ли Ляньхуа, ставя безжалостную точку в партии. — Опять. И уходит с пляжа прочь, пока Ди Фэйшэн сидит, ошеломленный. Ночует Ди Фэйшен в доме Фан Добина, в гостевой комнате. Сам Фан Добин умчался по каким-то своим или банчуаньским делам, слуг Ди Фэйшэн отпустил. Глубоко заполночь легкие шаги тревожат рассохшиеся половицы. Ди Фэйшэн даже не тянется за мечом. Он узнает эти шаги. — Ли Ляньхуа, тебе не стыдно врываться к людям посреди ночи? — Мэн-цзы сказал: «Для тех, которые искусились в устройстве махинаций и хитрости, нет надобности в стыде», — в голосе Ли Ляньхуа явно звучит насмешка, когда он входит, сжимая в руках какой-то узелок. Ли Ляньхуа не выглядит извиняющимся, понимает Ди Фэйшэн. Ли Ляньхуа развязывает свой узелок, ловко действуя обеими руками, и достает керамическую бутылочку. Ди Фэйшэн поднимает брови, зная, что его лица не видно в скудном свете свечи, но Ли Ляньхуа отвечает на невысказанный вопрос: — Масло. Грозный господин упомянул, что нужно масло. Грозный господин не думал, что это он в опасности? Ди Фэйшэн вскидывается: — Ты думаешь, я могу испугаться? Тебя? Даже в полумраке видно, что Ли Ляньхуа улыбается: — Мэн-цзы сказал: «Мудрец все знает, но он торопится с тем, что считает важным. Человеколюбивый любит всех, но настоятельным делом считает любить людей достойных». Значит ему еще что-то нужно от мира? Ди Фэйшэн смеется и не мешает Ли Ляньхуа стаскивать с себя рубашку и штаны.