kiss kiss

У них было всего пять минут, чтобы почувствовать присутствие друг друга совсем тесно, когда дышать приходится по очереди, вжимаясь своей грудной клеткой в чужую с особой частотой. Пять минут между саунд чеком и началом выступления. Это ведь так мало: едва ли успеешь обоять руками тонкую талию, подмечая хрупкие на вид ребра. Для любого другого человека это было бы слишком быстро. Спешные поцелуи, объятья, ладони под рубашкой и истомные выдохи. Да, пять минут — это всего лишь пять минут, а ещё ровно три сотни секунд, но, когда ты айдол, этого вполне достаточно, ведь большего может и не быть. Кун привык, что Тэна нужно целовать быстро, оставляя уж точно три или четыре укуса, потому что парню это нравилось, и заводился он вполоборота, стоило с тихим мычанием оттянуть его нижнюю губу. Он смыкает зубы не так уж сильно, чтобы оставить следы в виде впадинок, похожих на полумесяцы, но этого вполне достаточно, чтобы покрытые тинтом и блеском губы тайца розовели ещё сильнее, едва заметно припухая. Осталось четыре минуты, и всё же нужно учитывать, что одну из них они потратят в попытках привести макияж и волосы в норму, ведь забираться пальцами в осветлённые пряди Тэн тоже любил. Они жёсткие и, кажется, такие хрупкие. В редкие вечера, когда младших не было в общежитии, Читтапон точно тратил около часа на то, чтобы помучать своего возлюбленного масками для его повреждённых осветлителем волос. Именно из-за него Кун приучил себя пользоваться специальным кремом, ph-защитой, перед укладкой феном или плойкой. А что ещё делать, когда таец вплетает свои пальцы на затылке особенно интенсивно, чуть сжимая и наклоняя к себе ближе. Всё же, Тэн ниже. Не на голову, конечно, но ниже. И Цянь готов на многое, лишь бы ему угодить. Кто-то бы назвал его тряпкой, что поддаётся любой, даже самой мелочной, хотелке своего парня, но сам Кун считал себя тем ещё угодником, хорошим любовником, что с искренним чувством и придыханием вжимал тайца в стену первой попавшейся подсобки метр на метр, где не было камер. Три минуты. Жалкие три минуты, а дыхание сбито напрочь, едва ли не приправляя каждый редкий выдох звучным стоном, что Тэн норовит издать, когда холодные руки Куна скользят под рубашкой по его телу, нарочито огибая чувительную грудь. Стена за спиной тоже холодная, она также жжётся этим бетонным морозом, но Ли плавится, когда чувствует, как язык лидера их группы оглаживает гладкое нёбо и стремится сплестись с языком самого Тэна в особо резком и навязчивом французском поцелуе. Цянь прекрасно знал: стоило Читтапону особо сильно завестись перед выступлением, как его танец — сокращение каждой мышцы утонченного тела — становился эротичным искусством. Когда кожа горит, а по венам растекается адреналин от риска быть застуканными менеджером, Ли на сцене превращается в ещё более изящного лебедя, чем он и так был. Love talk. Особенно сильно Кун любил Love talk. Ему эта песня казалась его собственной биографией, хотя её текст никогда не принадлежал перу Цяня. Он невыносимо, до сладости и вязкой слюны на языке, любил моменты в хореографии, когда оказывался у Тэна за спиной. Когда мог наблюдать сведённые лопатки, напряжённую шею и те трюки, что умел делать лишь таец, прижимаясь оголённой грудью к полу и вздымая ноги вверх. Две минуты. Им пора заканчивать, но, кажется, Читтапон только разыгрался, гуляя по лезвию ножа. Лишь целоваться надоедает: ему хочется играть, дразнить и тесно-тесно прижиматься, выбивая из груди Куна разгорячённые выдохи, в попытках сдержать нечто похожее на напряжённый стон. Губы Тэна оказываются у виска, а Цянь упирается носом в длинную шею, глубоко вдыхая сладкий парфюм, явно женский. И снова укусы. Как же тайцу нравилось кусаться. Он вообще позволял себе слишком многое, когда дело касалось ярких следов: засосов, укусов, царапин от ногтей. Шея Куна — неприступна, такова участь айдола, зато его спина всякий раз превращалась в абстрактное произведение искусства из полос и пятен. Сейчас же Ли аккуратно потягивал губами местечко за ухом до бледного следа в красную точку. За волосами точно не увидят. Но это не всё. Толкнувшись грудью вперёд, Ли вынудил Куна отстраниться, выбивая из него удивлённое выражение лица, тут же сменяемое прикусанной нижней губой. Тэн по-свойски выгибается в пояснице, сильнее упираясь лопатками в стену, и ведёт коленом вверх между чужих бёдер, хотя Цянь едва ли позволяет хотя бы немного развести их в стороны. И всё же таец победил: вздох с губ Куна сходит тихим стоном, и щеки парня тут же краснеют, приятно покалывая где-то под кожей. Тэн вновь подаётся вперёд, а Цянь не хочет принимать некое поражение, весьма мелочное. Колено водит по едва выпирающей складке на брюках: они весьма узкие. Такие, что становится и больно, и до сжатой челюсти приятно. Ли Тэн — самый настоящий дьявол, раз решил оставить всё так, довольно изощрённо мучая Куна одним своим видом, каждым жестом и касанием — будь это давление в паху или аккуратные пальцы, перебирающие локоны на затылке. Минута. Им пора заканчивать. Именно когда у Куна исчезает педаль “тормоз” в его собственной голове. Когда ему хочется жарко выдыхать на бледную кожу шеи и прикасаться к ней губами, как бы поддразнивая, мол, он вот-вот оставит собственнический след, что сдаст их и менеджеру, и участникам NCT, и фанатам. Но Тэн упирается обеими руками в плечи Куна и мягко отталкивает. В этом жесте нет протеста, ведь Ли на самом деле был бы не прочь остаться в этом узком затхлом помещении, но у них двоих было слишком много обязанностей. Лидеру остаётся только опустить голову как-то разочарованно и поправить рубашку на худом теле Читтапона, застегивая выскользнувшие из петель пуговицы. Тэн же перебирает осветлённые прядки и старательно укладывает их так, как было. Да, не совсем аккуратно, но их вид вполне могли принять за баловство. В конце концов, WayV были шумными и дурашливыми. Начать, хотя бы, с Яняна и Хендери. Если они не порвали костюм для выступления ещё до выхода на сцену, то это можно засчитать победным баллом в копилку стилистов. Утирая тинт на губах, Тэн выходит первым и оглядывается: в коридоре абсолютно пусто. Следом выходит Кун и чересчур насмешливо растягивает уголки губ, что не укрывается от глаз тайца. — И чего ты? — обернувшись, Тэн привстал на носки, красоты ради. Ему казалось, что, поправляя ворот рубашки Куна именно в таком положении, было в нем что-то по-особенному миловидное, идущее вразрез с недавними поцелуями. — Мы, как школьники, прячемся по углам. Смешно так. — Это длится уже два года, пора бы привыкнуть. — на этот довод Цянь только хмыкает и убирает руки парня от себя, ради их же безопасности: Тэн это понимает и даже не думает дуться. Ему не восемнадцать, чтобы обижаться по пустякам. — Хочу закончить эти прятки. — Тогда тебе придётся уехать на родину. — проходя по белым коридорам, чрезмерно стерильным, Цянь поправил ремень на брюках, упорно скрывая выпирающую складку, что, в общем-то, с подобными разговорами начинала постепенно разглаживаться. — В Таиланде твоему камин-ауту будут только рады. — А что? Снимемся в лакорне, получим кучу денег. — В каком лакорне? — выруливая из-за угла, Янян старательно открывал зубами крепко закрытую бутылку с водой, отчего выглядел крайне глупо: Кун даже усмехнулся, хотя и привык к такому поведению макнэ. — А с вами можно? — Ян, иди… — закатив глаза, Ли развернул подошедшего за плечи и подтолкнул его в сторону гримёрной. — Из-за тебя ещё начало концерта задержим. — Кун стоял поодаль, пока таец сердобольно вёл Яняна к нужной двери, за которой скрывались сплошные хаос и шум в лице Сяо и Хендери. Сложно удержаться от загадочной улыбки: Цянь даже бровь удивлённо выгибает. Да, именно из-за Яняна они могли бы опоздать. Не иначе.