Сорян, барон

Богатые тоже плачут

(в партере Метрополитен-опера).

Тринадцатый барон Гельмут Земо не искал виновных в своем происхождении, как не искал рока в зловещем числе. Он помнил имена, титулы, чины, звания, а также портретные изображения в резных золоченых рамах давно почивших родственников, включая перекрестные ветви генеалогического древа, до шестого колена. Без преувеличения, до шестого. В нежном девятилетнем возрасте оказался вынужден запомнить. Знакомство с родней посредством фолиантов библиотеки Гарварда шло без эксцессов гладко и строго по графику, утвержденному отцом, пока отрок не утомился. Потеряв интерес, но навсегда сохранив знания о шести поколениях, он так и заснул, используя рукописи в качестве подушки, чем вызвал крайнее недовольство главы семейства. Одно дело, когда ты не вполне ответственный ребенок, уставший от занятий, другое — половозрелый мужчина, приглашенный на свидание. И совершенно не важно, что зрительские места были выкуплены специально — по разные стороны через ряд. И никого не касается, почему наследник богатейшей династии по сей день не в состоянии представить публике хотя бы намек на отношения, томя сплетниц и сплетников в догадках. Уже ставшая притчей во языцех предусмотрительность Гельмута сыграла ему на руку, учитывая развитие событий. Джеймс, беззвучно топчущийся в холле, не решался пройти вглубь помещения, отлично понимая свою вину. Однако любовник молчал в привычной для себя манере, насупившись до глубоких морщин на лбу, которые почему-то его не портили. Напротив, в какой-то степени украшали. Гельмут специально сравнивал собственные морщины перед зеркалом, морщины, замеченные у других, с морщинами источника своих эмоций, зачастую, весьма положительных, но и негативных — с лихвой. Красота, как обычно, оставалась на стороне того, кто в начале этих непростых отношений просил называть себя собачьей кличкой Баки. Разумеется, Гельмут отказался. — Ты заснул в Метрополитен-опера. — Правда?.. — Джеймс из всех своих не выдающихся актерских способностей сыграл удивление. Гельмут ничего не имел против столь редкого качества, как честность, но для Джеймса «Баки» Барнса — выходца из народа, артистизм во имя лжи был недоступен по причине умеренного интеллекта, не более. — Джеймс, ты заснул непосредственно на увертюре и проспал до момента завершающих оваций, проигнорировав пятнадцатиминутный антракт. — Не может быть… — И всё это в партере, Джеймс. В партере, значит, у всех на виду. — Я не виноват. Очень успокаивающая музыка, — сделав нерешительные полшага вперед, тот замер со своим, пожалуй, излюбленным вопросом: — Поедим чего-нибудь? — Джеймс, — Гельмут чувствовал раздражение, основанное в первую очередь на личном поражении. Проигрывать в войне между плотским и возвышенным равносильно крушению целого ряда иллюзий о личном достоинстве, а барон Земо не привык быть плохого мнения о себе. — Умираю с голоду, — красивые надбровные дуги разгладились в надежде на отмену конфликта, Джеймс продвинулся еще на полшага, предусмотрительно избавляясь от обуви. Убедить любовника, выросшего в одной из почивших социалистических стран, в бессмысленности шебуршания носками по паркету, вымытому прислугой два раза в день: утром и вечером, согласно расписанию, не получилось до сих пор. Тот считал асфальт городских улиц, избавленный от патогенной флоры идентично мокрым способом, в максимальной степени грязным. А уж разъяснить столь далекому от искусства о новаторстве и однозначной смелости режиссуры Грендэйджа*, замахнувшегося на бессмертную классику*, вопреки шквалу необоснованной критики в адрес себя и труппы, было абсолютно неблагодарным делом. И всё же Гельмут понадеялся хотя бы на незначительное расширение горизонта чужих познаний: — Ты заснул на Дон Жуане гения. Под гением подразумевается Вольфганг Амадей Моцарт, под Дон Жуаном — вероятнее всего, лучшая опера всех времен. И не только из-за непревзойденных сольных партий, но и… — Зато я на тебе не засыпаю, — пройдя половину пути до гостиной зоны, Джеймс неудачно пошутил, потом обернулся. Нет, Гельмут не ослышался: в голосе любовника прозвучало очевидное недовольство. Недовольство вечером, недовольство оперой с ее высшим обществом и партером, недовольство ненужной, потому лишней для ушей сержанта пожарного расчета информацией. В конце концов, неприкрытое недовольство им — Гельмутом, с которым невозможно просто поесть, затем также просто переспать, желательно, без увлекательных путешествий в мир классической музыки. — Мне уйти? — до Джеймса дошло — ужин отменяется. Хмурое выражение вернуло все мимические недостатки на законные места, но это лицо сложно обезобразить. — Да, будь добр, — Гельмут решительно прошел через гостиную, избегая встречаться взглядом с привлекательностью, перешедшей в ранг ненавистной. — Хоть поем спокойно!.. — окрик прозвучал напоследок, прежде чем дверь захлопнулась. Джеймс откровенно пасовал перед ним в стычках, не способный лаконично, без брани выражать свои мысли. И что-то подсказывало Гельмуту, ходить бы ему битым после некоторых таких склок, но бесхитростный любовник из раза в раз сдерживал гнев и растворялся в ночи, изгнанный. А так хотелось услышать достойную оппозицию испорченному вечеру и закрытым дверям. — Вода смывает все грехи и неудачи дней минувших, — Гельмут едва слышно пропел, вывернув вентиль, так и не приступив к раздеванию. Шумный поток, бьющий с высоты потолка, создавал великолепную акустику отрешения. Брызги, самые мелкие, как через сито, орошали белое пространство мрамора, не доставляя хлопот тканям. По задумке дизайнера-проектировщика, осовременившего апартаменты двадцатого столетия, здесь также подразумевалось устраивать приемы. Калеб Андерсон*, нанятый им для проведения полномасштабных ремонтных работ, тогда еще без знаменитой приставки «Джейми Дрейк», был всецело за рауты, за культурные набеги по мировым столицам, за неприлично поздние ужины, за безумные вечеринки после официальной части и за оргии. О полиамории партнера Гельмут узнал практически сразу, потому расстаться без эмоций практически получилось. И всё же Джейми, финансовый директор блестящего дуэта дизайнеров интерьера и узаконенный впоследствии муж Калеба, полностью разделяющий свободный подход супруга к отношениям, не доброжелателен к нему по прошествии стольких лет. — …Когда успокоишься, наберешь? Гельмут не успел вздрогнуть по-нормальному, получив поцелуй в затылок. — Только без оперы в следующий раз, ладно? — Джеймс целовал исключительно в выбранную область, без явного распускания рук. — …Хорошо. Гельмут не хотел отвечать. От всего рассудка планировал молчать, но потерпел очередное фиаско в противоборстве с собственным вожделением. С чужим, к слову, тоже: прижимаясь вполне интимно, Джеймс не скрыл важного нюанса о своей готовности. Впрочем, никогда не скрывал. Калеб Андерсон никогда не просил его о звонке, исчезая после малейшего недопонимания. К счастью, правда о своеобразной манере Калеба зализывать любовные раны, не пропуская ни один эрегированный член в округе, открылась быстрее, чем Гельмут успел привязаться всерьез. Джастин Портман*, обделенный титулом, но не обделенный финансово, внешне и внутренне, тоже никогда не говорил ему ничего подобного. Несостоявшийся лорд не желал конфронтаций ни под какими предлогами, зато желал его в качестве любовника и создать полноценный союз с женщиной, способной к материнству. Отдать должное, отец из Джастина получился образцовый без фальши. Муж? Гельмут предпочитал не думать о внутрисемейных отношениях бывшего любовника и русской красавицы, игнорируя любые попытки Джастина к повторному сближению. Возможно, их было не так уж и много — тех, кто имели возможность сказать ему после ссоры: «Перезвони, как перестанешь злиться». Кто имели значимость и определенные права на него, которые Гельмут сам доверил. Только никто так и не решился. Никто, кроме встреченного в момент возгорания одного из бесчисленных объектов семейной недвижимости пожарного. Весьма смелого, весьма напористого и весьма бестактного пожарного. Впервые барона Земо, рвущегося в горящее здание — спасти крупицы каких-то реликвий, принудили замолчать, бесцеремонно затолкав в машину скорой помощи и заперев там, вступив в сговор с медперсоналом. Впервые Гельмут оказался лишен свободы и был вынужден искать альтернативные способы покинуть стены «темницы». Попытки к бегству пресекали дважды и оба раза — варварским способом. Мужлан в оранжевой форме затаскивал его, трепыхающегося и сыплющего угрозы, обратно. Примерно, как раздосадованный родитель забирает неразумное дитя в истеричном состоянии с игровой площадки. В ответ на узурпацию Гельмут в гневе, вслух и при свидетелях поклялся оставить пожарный департамент без единого цента. На что получил коробку с пиццей, насмешку и совет лечить нервы — от нахала. Догадаться, каким образом вражеская подачка оказалась в автомобиле премиум-класса, направляющемся от эпицентра событий, было несложно. «Не пропадать добру!» — девиз телохранителей, нанятых много лет назад. Достаточно много лет назад, чтобы приобрести уверенность в безопасности. Оказавшись на заднем ряду сидений наедине с ароматом, Гельмут сам не понял, зачем заглянул внутрь картона, а потом случилось падение. Падение в бездну вкуса пищи простого люда. Способность мыслить вернулась к нему лишь с третьим съеденным куском треугольной формы. Насытившись, Гельмут, опять же, впервые отрек мысль о ядах и заговорах, наблюдая с какой скоростью расходятся оставшиеся «треугольники», перекочевавшие в крепкие руки охраны и сам он по-прежнему жив-здоров. До судебного иска в отношении пожарных дело так и не дошло. Что также стало дебютом за весь жизненный путь барона Земо, методично до запятой исполняющего свои обещания. …Гельмут закончил принимать душ и едва не забыл придать лоск волосам, готовя укоризненную речь как раз для «генералов» своей нескромной линии защиты, позволивших изгнаннику вернуться и пугать его в собственном жилье. В который раз, между прочим.

***

Речь, произнесенная в салоне самолета на следующее утро, должного впечатления не произвела. Гельмут не оскорбился, узрев знакомое — хмурое — выражение на небритых шрамированных лицах. Джеймс, вероятно, обрел сочувствующих еще тогда — на пожаре, точнее, с первым куском пиццы. Роллинс не взглянул даже — как занимался рациями, так и продолжил, поскольку беседы с начальством в его компетенцию не входили. Это Роллинс сам так решил, отмалчиваясь с поводом и без крайне искусно — по первости Гельмут был убежден в немоте этого телохранителя. Что не помешало молчуну занять лидирующие позиции в сердце нанимателя: на роль живого щита мало кто готов на самом деле, даже за стопроцентные премиальные. Рамлоу все-таки соизволил ответить «да, сэр», не похожее на согласие и под увеличительным стеклом. Отличительная особенность характера отставного морпеха — либо явное несогласие, либо саркастичное согласие, которое в дальнейшем будет оспорено. Кстати, именно Рамлоу решил очень и очень многое за себя и свою команду избранных и бессмертных, судя по количеству и качеству шрамов, еще на стадии переговоров о сотрудничестве, без стеснения и цензуры разнесся по пунктам предложенный контракт. К стыду своему, Гельмут не удосужился предположить: некоторые наемники умеют читать, в том числе юридические документы. — В Рим!.. Все дороги ведут в Рим, — он процитировал великое изречение, актуальное по сей день, с дóлжным чувством гордости. Процитировал себе — тринадцатому барону Земо — владельцу «семьсот восемьдесят седьмого»*, владельцу личной охраны, владельцу вполне увесистого куска мира, удобно расположившись в кресле с лучшим обзором на обитель божью. Рим радовался Августу*. Бессмертный город, возведенный сильнейшими для сильнейших, чествовал, увлекал, предлагал лучший выбор. Гельмут радовался взаимно, не отказываясь ни от одной возможности вкусить заслуженные плоды своего богатства. Заслуженными те стали в первую очередь из-за дикой для большинства привычки Генриха Земо работать, пока другие бездействуют, которую перенял сын. Пожалуй, предельный максимум, принятый Гельмутом по доброй воле в наследие от покойного. В их случае не было конфликта поколений. Была неприязнь гомофоба к гомосекуалисту с целью перекроить его сексуальность, и зачастую методы были жестокими. Гельмут покинул отчий дом семнадцатилетним, отказавшись от поступления в военную академию, рассчитывая поймать удачу в бизнес-сфере. Материнская линия взбунтовалась, приложив множество усилий в его трудоустройстве, и он навечно благодарен за содействие, переступив порог одной из четырех крупнейших корпораций в сфере аудита не в качестве посыльного, но помощника. О верном выборе профессии говорят простейшие факты: ты чувствуешь себя как рыба в воде и зарабатываешь. Для новичка без опыта он неплохо заработал в свой первый год независимости. Еще через год поступил слушателем сразу на два факультета — юридический и экономический, о которых втайне мечтал. Через пять, получив ученую степень, приобретя опыт и клиентскую базу, организовал собственную фирму, получив патент на деятельность. И совершенно точно прожил бы безбедно, оставшись без наследства, которого его не единожды лишал держатель основного пакета акций и первый кровный родственник. На словах, как выяснилось, отец умер внезапно, так и не изменив завещание. Так и не узнав скрытые положительные характеристики неидеального отпрыска. Гельмут никому не говорил о своей способности запоминать информацию, изучив ту раз-другой. Помнить каждую букву, каждую цифру, каждый огрех изображения, если сведения возведены в ранг важных. Будучи ребенком, он вообще посчитал феноменальную память явлением абсолютно не достойным внимания взрослых, раз безмерно занятой отец высмеял его попытки озвучить усвоенный материал на примере родословной. На данный момент успешный бизнесмен Гельмут Земо делится тайнами аудита со всеми желающими за приемлемую плату, публикуя по книге в год минимум. Лишь главный секрет предпочел сохранить для себя, памятуя о нанесенных обидах. Прошлое должно оставаться в прошлом, а все, посетившие Рим, да обретут величие. Большинство находят город богов выгодным с точки зрения впечатлений. С точки зрения доступности — меньшинство, и критика запредельных расценок на всё, включая бесплатный воздух рядом с достопримечательностями, оправдана. Единицы навещают Рим ради прибыли, Гельмут — в их числе. Страхование сделок государственного значения не подлежит налогообложению страны-экспортера на законных основаниях, как следствие, деньги известной в каждом уголке земного шара криминальной структуры* приносят родной стране доход, очищенный от любого греха. Будучи расчетливым человеком, Гельмут абсолютно согласен с Веспасианом* в отношении обоняния. Завершив очередные переговоры всесторонним подписанием соответствующих документов, он прельстился наведаться в Ла Скала. Не имея привычки сравнивать силу искусства, поданную мировыми театрами — каждый на свой манер, не соотнося себя ни с критиками, ни со знатоками, он просто успевал к началу представления — лететь-то меньше часа. Однако Милан с его модным кварталом* еще никого не отпускал без покупок. Гельмут придирчиво посмотрел в ростовое зеркало. Консультанты бутика, как по команде, изменили освещение, чтобы ткань смотрелась выигрышнее. Хотя куда выигрышнее? Со всех сторон — восторженные комплименты о самом красивом женихе. Гельмут владел несколькими языками и благодарил, соответственно, на итальянском самых красивых и самых эмоциональных женщин мира. И поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть точно такой же белый костюм на Джеймсе. Подумал глупость — делать вовсе не обязательно. Своеобразный и своенравный любовник — образчик отсутствия стиля, никогда не надел бы ничего подобного. Тот через силу принял несколько брендовых рубашек, держа пакет на вытянутой руке, словно заминированный. Забавная мелочь, в сравнении с патологической ограниченностью ума. О недальновидности некоторых пожарных следовало бы слагать легенды. Джеймс упустил множество отрепетированных попыток поживиться, которые Гельмут организовал для него. Простоды́ра взаправду мог разбогатеть, поделившись информацией с его рабочего планшета, информацией интимного характера — любой информацией о бароне Земо, но дальше потасовок с нанятыми актерами дело так и не продвинулось. А было бы удобно откупиться, самому назначив цену, и выкинуть эпизод из головы.Гельмут отказывался признать, как вовлеченно следил за профанацией, испытывая иррациональную надежду на бескорыстие конкретно этого эпизодического персонажа своей судьбы. Скудоумие, по-видимому, передается половым путем. Зато от бурбона отказываться нужды не возникло. Витринная зона для особых гостей с лучшим меню, лучшей обслугой и лучшим обзором располагала к уединению, отсекая грохочущее пространство клуба. Иллюзорное уединение, если каждый посетитель заведения был в курсе, какая важная персона проводит свой досуг в охраняемом секторе. Простым смертным разрешалось любоваться божеством через панораму бронированного стекла исключительно с нижних этажей. Эта ночь оказалась щедрой для любопытных — зона повышенного комфорта осталась без зеркального эффекта, позволяя подсматривать за жизнью в роскоши. Гельмут любил внимание и не искал домашней атмосферы для своего ужина. Только что приобретенный «костюм жениха» лишь усугубил ситуацию: его много фотографировали. Без официального согласия на съемку, конечно же. На вопрос Рамлоу, фаната разбивать телефоны и фотоаппараты об головы бестолковых, Гельмут ответил отказом. Если люди делают селфи на фоне священного дома гладиаторов*, как можно препятствовать делать тоже самое на фоне себя? Столицы мировой моды, по сути, кладбища бывших моделей. Милан не исключение, сродни Лос-Анджелесу, в котором просто невозможно найти персонал без актерского прошлого. Молодые, идеальные по внешним параметрам мужчины устроили шоу, лаская друг друга прямо за столиком яруса напротив. Трое, четверо — Гельмут не считал, наслаждаясь картинкой особенного шоу для особенного гостя. Объятия, изгибы, манящие разнообразием эталонной красоты. Полуприкрытые глаза, остро следящие за его реакцией. Опрокинутый бокал, случайно сбитый коленом желающего оседлать быка под брюхом. Двух быков — алые губы хищно растянулись в попытке ублажить сразу два члена. Два члена настолько идеальных параметров, насколько слюна потекла по подбородку алчного ковбоя. И тот готов натрудить глотку, бросая вызов самому себе, лишь бы внимание особенного зрителя не иссякло. Гельмут пересел со стула на диван, потеряв интерес к происходящему. Он мог получить этих мужчин прямо сейчас, наперед зная сценарий и ценники. Модельный век скоротечен, в отличие от эскортного. Скоротечно и вожделение, вынудившее его шире расставить бедра, восседая на стуле. Воспоминания о наслаждении, которое доставляет ему Джеймс, ни в коем случае нельзя пачкать о шлюх. Реакция в паху стихла, Гельмут подумал про любовника, оставшегося не у дел в Нью-Йорке, более осознанно, однако заменил суровые реалии на грезы. Джеймс мог бы оказаться здесь на отдыхе. Мог заглянуть в самый известный клуб Милана в поисках развлечений. Мог быть одет в ослепительно белый костюм. Почему, нет? Резонно, они были бы знакомы, не лично: где-то пересекались, у кого-то виделись. Они же представителя одного круга, воспитанные одной социальной средой, идущие сходными тропами и желающие отношений с достойными. Резонно, Гельмут не стал бы изображать из себя тень императора, запросто предложив разделить счет, если бы уединенное пространство приглянулось не ему одному. А оно бы приглянулось. И совместный ужин стал бы отменным в первую очередь из-за непринужденного общения о том, о сем. О чем Гельмуту в реальности совершенно не с кем говорить, но Джеймс говорил бы с ним, внимательно изучая взглядом. Под утро диалог был бы прерван. Обязательно прервался бы на личной территории одного из них. По правде, Гельмут способен молчать вполне умело, ничем не уступая ковбою из толпы. Только слюна его стекала бы более изящно. От продуманных деталей желание вернулось, выпрашивая продолжение. Гельмут, словно зачарованный, смотрел на стул, мечтая оседлать свою мечту в белом. — Для третьего стакана вполне нормальное желание, — без укора рассудил он.

***

— Опять!.. — в который раз задев, Гельмут обогнул целый гарнитур стульев образца семнадцатого века по самой широкой кривой из возможных. Он изнемогал от фантазий, основной акцент которых сводился к члену, таранящему его, полностью обнаженного, между широко разведенных ягодиц. Приступы похоти обрастали подробностями про яркое освещение, про музыкальное сопровождение чем-то из классики, только чем-то легким… Константой иллюзий оставался крупный, уверенно стоя́щий член, принадлежащий Джеймсу. До сладостной дрожи — крупный, стоящий. Гельмут не планировал продолжать монолог перед мебелью, как не планировал так истосковаться по сексу. По сексу с Джеймсом. Хорошо, по Джеймсу в какой-то степени тоже. Есть доказательства, как настойчиво пытался низвести эту самую степень к мизеру. Но пару дней в разлуке с желанным любовником, по-прежнему не соответствующим его идеалам, доказали прямо противоположное. Всего пару дней, а каков эффект. Гельмут старательно оправил складки на белой ткани, приводя в порядок свой внешний вид. Хотя стоило бы беспокоится о внутренних реакциях организма: эрекция не просто наблюдалась, мешала движениям. Джеймс запнулся в холле, увидев безупречный «костюм жениха», мгновенно сник, не проронив ни слова и не пытаясь разуться. Так и застыл статуей в хмуром режиме ожидания. Пакеты с едой, которую любовник зачем-то каждый раз покупал, приходя к нему, остались стоять на полу и выглядели не менее осиротевшими, чем их владелец. Гельмут, оценив нанесенный ущерб настроению ближнего, взял слово: — Мы никуда не идем. Проходи, располагайся, Джеймс. — Фух!.. — сначала был радостный возглас, затем раздалось узнаваемое шебуршание по паркету. — Зачем такой нарядный тогда? Вопрос прозвучал без умысла, Гельмут знал об этом. Более того, он даже перестал злиться на упрощенное восприятие действительности. В самом деле, зачем наряжаться, если остаемся дома и раздеваться через час-другой? — Не успел переодеться, — простого человека просто обмануть. Джеймс опять завис, перестав раскладывать принесенные угощения. — Прямо из Италии сейчас? — в интонации отчетливо прозвучали ноты сожаления. — Ты слишком много работаешь. Нельзя так. Гельмут не говорил, куда направляется, после ссоры они вообще не общались. Значит, Джеймс узнал из многочисленных твитов*, значит, новостная лента имеет определенные параметры поиска, но вместо удовлетворения пришел стыд. Сделалось крайне стыдно перед сочувствующим его занятости, при условии собственных нелегких трудовых будней. Гельмут все-таки выяснил, как при колоссальных звуковых помехах можно заснуть сном младенца: накануне посещения оперы Джеймс дежурил сутки без сна, но не стал отказаться от встречи с ним. Наблюдатели из числа охраны оставили сей факт без внимания, он, в свою очередь, оставил нерадивых без выходного пособия. В дальнейших планах — оставить пожарный департамент без одного крайне усердного служащего. Гельмут во чтобы то ни стало задумал избавить Джеймса от занимаемой должности и перегрузок. Только чуть позже, сейчас он крайне соскучился. Никакая лестница в небо не сможет помешать делать минет, если любишь это дело всей душой. Гельмут любил и наслаждался ответной реакцией. Неторопливо вылизывал, размеренно посасывал, всячески увеличивая время игр с членом, к которому испытывал столь серьезные чувства. Джеймс мычал, уперевшись локтями в столешницу, и оставался терпелив. Заглатывать целиком Гельмут так и не научился. Вероятно, был недостаточно воодушевлен, чтобы поверить в свои силы. Возможно, плохо воодушевляли. Он удобнее расположился на коленях, найдя опору пяткам. Поймал руку, держащую его за голову, привлек к своим губам, поцеловал, получил россыпь ответных поцелуев. Джеймс не удержался, наклонился, ища языком его язык. — Хочешь попробовать, если я расслаблю горло? — Гельмут обозначил, какой именно трюк готов исполнить. Трюк удался, не считая крохотной погрешности. Он чувствовал глоткой горячую плоть любовника. Судя по всему, тот щадил его, двигаясь осторожно при максимальной степени возбуждения. Поэтому Гельмут успевал дышать и даже сглатывать слюну, несмотря на обилие последней. Захлебнулся лишь в финале, разом оценив размер, интенсивность и силу, не позволившие отстраниться в последний момент. — Иди сюда, — Джеймс помог ему подняться. Предложил салфетки, наполнил стакан, предусмотрительно исполнив его выбор в плане напитка. Гельмут ощущал терпкость послевкусия, но не жалел о содеянном. Сперма усваивается. Сперма того, кто не безразличен, усваивается и приносит пользу. Он перестал бороться со своими демонами, отдавшись на откуп желаниям. — Как ты хочешь? — М-м?.. Джеймс не повторил вопрос, увлеченно стирая капли с белой ткани. Пиджак пострадал, рубашка тоже, подбородок нет. Жаль. Гельмут ждал хотя бы объятий. Очень ждал поцелуя. Но его лицо, как назло, осталось опрятным, посему рассчитывать на внимание чистюли не стоило. — Вот, держи, — Джеймс, закончивший с уборкой, извлек из очередного пакета нечто, очень похожее на книгу. — Я был груб в прошлый раз, сорян. — Пятьдесят стратегически важных ископаемых?.. Геологическое федеральное агентство?.. — Гельмут знакомился с обложкой, пребывая в смешанных чувствах. — Свежее издание, — уверовал Джеймс, допивая остатки из его стакана. — Спасибо, — Гельмут подозревал, что демоны не отпустят его надолго, так и вышло. Разочарование и презрение. Он испытывал негатив по отношению к себе и больше ни к кому. Разве кто-то целует шлюх после использования? — Я плохо разбираюсь в этом, — ни о чем не подозревая, Джеймс, наконец, додумался до объятий, из которых Гельмут отстранился. — Ты же занимаешься вложениями, правильно? Гельмут намеренно увернулся от поцелуя в губы. Джеймс не внял предостережениям свыше, очевидно, не догадываясь, с какой стремительной скоростью истекает время его пребывания здесь. Напротив, продолжил говорить, продолжил целовать — хотя бы в скулы, хотя бы в шею, лаская кожу теплым дыханием. Разочарование и презрение. У шлюх нет выбора, секс — основа их процветания. У миланских шлюх, у парижских шлюх, даже у нью-йоркских, рожденных с бриллиантовыми запонками на белоснежной рубашке от кутюр, которые сами способны заплатить. И всё же мягкие поцелуи любовника не вызывали злых эмоций, Гельмут оставался честным по отношению к другому, несмотря на отторжение себя. — Ты меня слышишь? — Джеймс буквально заглянул ему в глаза. — Вложения, которые делаешь для себя и других богачей, не стоят на месте, правильно? Это последнее издание. Вдруг что-то из разработок приглянется? — Еще раз?! — Гельмут переспросил в резкой форме вовсе не из-за желания организовать скандал. Просто он всё прослушал, пока спускал в ад. — Не приглянется, я понял, — Джеймс разочарованно отшатнулся, переключив внимание на пакеты. — Перекусим? — Нет, — Гельмут потянулся вслед за любовником, изучая ассортимент. — Для начала выпьем. Что тут у нас?.. Пиво в жестянке оказалось превосходного качества. Как и безусловно чистый порыв Джеймса в отношении новых источников дохода для него. Как и хваленая тактика предусмотрительности и внимательности к деталям барона Земо. Гельмут зацепился за ускользающий смысл происходящего, сосредоточившись на периодическом издании службы надзора за недрами, но смысла так и не нашел. Нашел неприятие и ненависть, вскормленные когда-то отцом. Удивительно, насколько демоны боятся крафтового пива и бранного словца — мысленно он указал всей дьявольской компании на дверь в крайне грубой форме. Затем переспросил и прослушал заново о применении полезных ископаемых из полезной периодики, заодно получил простейшее объяснение о “…красивом костюме, к которому жутко прикасаться, не то чтобы заляпать". Джеймс не просто разговорился, разулыбался при упоминании капель, вогнав сам себя в румянец. — Я хотел бы сверху, — Гельмут вернулся к наболевшей теме, ощутив, как и его щеки полыхнули. — Ты спрашивал не так давно. Джеймс больше ни о чем не спрашивал, увлек его в спальню, оставив прелести общения на потом. Гельмут никому не рассказывал об особенностях своей памяти. Так же с ним в могилу однажды уйдут сведения о семнадцати предшественниках, вписанных в историю семьи холостяками. Он выяснил подробности судеб насколько возможно, став зрелым. Ребенком не догадывался об уготованном ему промысле. Семнадцать полноценно здоровых мужчин, отказавшихся от женского начала наперекор семье, обществу, принуждению. — …Давай, ты вернешься ко мне? — Что? — Гельмут очнулся от размышлений и тут же смутился до угрызений. Джеймс смотрел на него снизу, желающий продолжить оральную ласку. Гельмут извинился, дотронулся в примирительном жесте, поерзал и развел бедра в приглашающем жесте. — Если что-то суперважное, расскажешь после, хорошо? Гельмут дернулся, как от удара. Это было важным для него — осознание всех мук, через которые прошли семнадцать таких, как он. Горечь всех одиноких ночей, выпавшая на долю давно упокоенных родственников. Боль от всех ядовитых слов. Бесконечная тревога за будущее, в котором нет места совместному счастью. — Расскажу?.. — он задал вопрос себе. — Расскажешь. Я хороший слушатель. Джеймс, не знакомый с пафосом, ответил, по-видимому, согласно оценке окружающих. Гельмут не смог сдержать улыбку прежде, чем ответить: — Расскажу при условии, если устану… Взглядом, переполненным коварством, любовник награждал его не единожды. Гельмут понял, что, наконец-то, напросился и был в восторге. Он обожал натиск и борьбу, обожал принуждение по согласию, обожал эротические наказания, обездвиживание, укусы, запрет на оргазм, безостановочные марафоны игрушками, долбящими его согласное нутро, и много чего еще, что Джеймс делал с ним за закрытыми дверьми спальни. — ...Кто-то хотел присесть сверху? — коварство и желание не угасли и на третьем заходе к ряду. Гельмут убрал от лица сырую прядь волос. Он в прямом смысле вымок весь с головы до пят, пропитав помещение запахом пота. Хотелось надеяться, не в ущерб органам чувств другого. Любовник качнулся вперед, без усилий вырывая из него стон удовольствия. Качнулся назад, предупреждая о том, что пытка продолжится, пока поза не будет изменена. Гельмут не ощущал мышц, только мелкую дрожь, особенно в ногах, сведенных на спине своего мучителя, но пришлось подчиниться. Его наслаждение никогда ему не принадлежало, и слава всем святым, нашелся Джеймс, которому подобное бремя власти в радость. Гельмут кое-как сполз на пол, уместился между коленей уже сидящего на краю кровати, с опаской оглянулся на крупный член. Широко развести ягодицы получилось, а вот ноги расставить, увы. Так скромно и присел, поскуливая от натяжения. Джеймс оценил его послушание и отсутствие сил к деятельности любого рода, включая фрикции. Особой оценке удостоилась не спадающая эрекция — восхищенный любовник не просто похвалил, взял в кулак, пережав у основания, чем вызвал настоящие мольбы о прекращении издевательств. Конечно, тот сжалился и дотрахивал его в жестком ритме сцепки. В лучшем ритме, учитывая потекшее по промежности семя через минуту-другую. И все-таки Джеймс помешан на чистоте. Сам Гельмут ни за какие выгоды не стал бы менять белье, больше похожее на парусину корабля, потерпевшего крушение. Преспокойно выспался бы на месте морской трагедии, завернувшись в годные остатки, но его уже переложили с одного края на другой. — Да ты устал, что ли?! Гельмут прыснул от смеха, несмотря на дрему. Джеймс кусал его не только словесно, но и зубами, слегка и не больно, и улегся рядом, укрывая обоих чистым одеялом. Любовник остался доволен результатом содеянного, придвинувшись как можно ближе. Гельмут остался более чем доволен, мечтая быть убаюканным прикосновениями того, кто ему небезразличен. Прелести секса разгромили прелести общения подчистую. И черт с ним, с белым костюмом!..