Requiem

      Эстер лежала на дорогом деревянном рабочем столе и смотрела в потолок. Одна нога свисала вниз, плавно покачиваясь в такт с тюлем. Окна были открыты нараспашку. Может, температура ещё не опустилась до минуса, однако простудиться всё равно не составило бы труда. Пахло петрикором. Снова шёл дождь.       Те письма, которые Эстер относила к категории «недостаточно важно, чтобы вытерпеть то, что они мне не нравятся», отправлялись в свободный полёт на пол. Сквозняк подгонял бумажки ближе к двери, прямо в зазор. Прочь из комнаты. Стихия на стороне девчонки.       В голову пришла мысль, от которой губы Эстер дрогнули в еле заметной улыбке, а затем на лице отразилось полное умиротворение. Девочка ощутила инфантильный восторг. Прямо сейчас она так несерьёзно относится к письмам, на которые люди потратили время и наверняка ждут ответа. Сам факт собственного безразличия радовал и приносил спокойствие. Хотелось смеяться — а возвращаться к грузу серьёзных дел не хотелось совсем. Каждый вдох холодного воздуха будто заставлял душу раскрываться от переполняющей свободы абсолютного безделья.       И нет в этом мире свободы большей, чем свободы от ответственности. Никаких планов на день. Никаких переживаний. Эстер могла проваляться тут хоть весь день, и ей бы никто ничего не сказал. Никто не постучал бы по голове-кастрюле половником с упрямыми просьбами: «Нужно сделать что-то расплывчатое и непонятное для всеобщего блага». Хотя, ради справедливости, стоит сделать ремарку: по голове всё же постукивало содержание писем, что не спешили заканчиваться, сколько бы Эрин Доу их ни открывала. Но вот после смерти родного отца Эстер стало настолько глубоко фиолетово на внешние раздражители, что переживаниям было до неё не добраться.       Хоть кулаком стучите, хоть ногой, хоть кувалдой. Эстер Вамми, Эрингиум Доу — никто из них не поспешит открыть дверь.       Не подавляя зевок, девочка приподнялась, лениво окинув взглядом поверхность стола в поисках кружки. Чай остыл. Немудрено, с открытым-то для ноябрьского ветра окном.       Эстер захотелось стонать от того, насколько она не желала и пальцем шевелить, чтобы каким-то образом исправить ситуацию. Единственное, чего ей сейчас явственно хотелось — это не иметь потребностей вообще, чтобы с кровати подниматься не приходилось. И если бы была возможность — девочка бы передвигалась исключительно лёжа. В идеале — левитируя. В реальности — перекатываясь колбаской по полу, будто гусеница. Хотя бедным гусеницам и то приходится перебирать своими маленькими ножками.       Затем взгляд переместился на стопку писем, которая, казалось бы, не уменьшалась от слова совсем, и былой позитивный настрой окончательно растворился в досаде. Эстер стиснула зубы, испытав жгучее желание передвинуть эту кучу макулатуры прямо в мусорное ведро, залить бензином и бросить зажжённую спичку. Необходимо взять перерыв и вернуться к этому делу позже. Иначе Эстер не побоится устроить небольшой пожар в доме.       Эрин спустила сначала одну ногу на пол, затем вторую, чувствуя, будто из тела достали все косточки, отчего девочка превратилась в тягучую массу. На секунду даже появились сомнения, смогут ли ноги без костей выдержать её не менее бескостное тело. Но все абсурдные фантазии Эстер Вамми всегда оставались лишь её абсурдными фантазиями. И вот она уже тащится на первый этаж, не волоча своё тело по полу, как того желала несколькими секундами ранее.       — Прочитала?              Едва коснувшись последней ступеньки, Эстер отдёрнула ногу, словно половица обожгла её.       Джон Доу знал, что это её уже четвертый перерыв между чтением писем. Его интересовало отнюдь не то, с какой скоростью падчерица читает эту нескончаемую кипу бумажек. На это ему как раз было глубоко фиолетово. Но глупо отрицать, что человек, который наблюдает за Эрин всю её жизнь, не выучил бы все её тревоги и привычки наизусть. Джон знал, что девочка, как бы ни изворачивалась — всё равно делала необходимый минимум работы. Точно так же он знал, что когда ту действительно что-то беспокоит — Эрин бежит от этого, как от огня, откладывая всё на самый-самый последний момент.       Письмо из Дома Вамми не лежало в той огромной стопке, которую Эстер с нескрываемым самодовольством разбрасывала по кабинету. О нет, этому письму было отведено своё отдельное место. Запертый на два замка ящик стола. Пустой, если не считать послания, от которого Доу-младшая скрывалась за тысячами отговорок.       Например, одной из таких.       — Ты просила не беспокоить тебя, потому что необходимо всё тщательно обдумать. Но ведь ты даже не открыла его, верно? — Джон опирался плечом на дверной косяк, за которым находилась кухня. Эстер часто слонялась туда-сюда от кабинета до чайника. Видимо, глубокий провал в собственные мысли был равносилен завязанным глазам — она не приметила отчима, что всё это время находился за небольшой столешницей.       В тоне близкого не было упрёка, однако Эрин ощетинилась так, будто девочку ткнули носом в спрятанную плохую оценку в дневнике. Доу потопталась на месте, постукивая пальцами по деревянным перилам, после чего всё же подняла угрюмый взгляд на Джона.       — Эрин, не надо, — Джон прижал ребро ладони к глазу, будто у того началась мигрень от одного лишь вида, с которым Эрин пытается это донести. Усталый, с надрывом, голос настоящего отца почему-то не вызывал в девочке ничего, кроме досады и злости. Если бы на лестничном пролёте была дверь — без сомнений, Эрин ею бы хлопнула. Но двери не было. Так что бунтующему пубертатному подростку пришлось уступить место Эстер, которая может лишь снова отвести взгляд и пожать плечами.       Рот открылся в попытках выдать какое-то оправдание, но пластинка снова заела, а плёнку зажевало, и на этом потуги ответить прекратились. Рука потянулась к волосам, девушка дёрнула короткую прядь — и вот Эстер снова такая, какой была буквально несколько секунд назад: отстранённая и не желающая и близко ступить к тому, что может пошатнуть её привычную жизнь.       Ну почему? Почему всё должно меняться? Прямо сейчас девочке так спокойно, рядом с ней есть хоть и ненастоящая, но любящая семья, возможность учиться, строить свою жизнь отдельно от всего этого грохота, связанного с настоящей фамилией. Ей пятнадцать. Эрин не должны касаться бесконечные пересуды об оставшихся патентах, политические дебаты, смерти, дела каких-то больших и великих для этого мира людей. Не должны. Это не её дело, копаться в котором ей совсем не хочется. Нет, даже не так — иметь хоть малейшее отношение к нему Эрин кажется смерти подобно. Даже если в чёртовом письме от Роджера будет дешёвая поздравительная открытка, слова утешения или список продуктов — Вамми не хочет его открывать. Если бы весь мир был плёнкой, на которой режиссёр снимает какое-то проходное кино — Эстер бы вырезала эту маленькую часть, которая отвечает за письмо. Если бы его только не существовало. Если бы все просто забыли про этот кусок бумаги.       Нет. Если бы все только забыли про Эстер. Забудь весь мир про неё — она была бы самым счастливым человеком на всей этой планете.       — Давай поговорим, — рука Джона коснулась ссутулившейся спины девочки. Похоже, она действительно выглядела так, будто одно существование этого письма можно использовать как биологическое оружие. — Мы можем прочитать вместе…       — Н, — Эрин, конечно, запнулась на первой же букве, хотя уверенности в собственном ответе в ней столько, что не умещается в теле, — …нет.       Собственный слух резанул злосчастный недуг, который не позволил ей даже ответить с должной решительностью. Джон никогда не заставлял её думать, что заикаться может быть стыдно. Никогда не вынуждал её скрывать собственный голос и не подсовывал бумажку, чтобы ускорить разговор. Но сама Эстер ощущала свою неспособность преобразовать слова в беглую речь острее кого бы то ни было. В её планах не было пункта стать вторым Цицероном. Но невозможность передать свой отказ в той мере, в которой он звучал в её черепной коробке — невероятно раздражала. Оттого и вся эта ситуация вывела на эмоции только сильнее, заставив девочку вновь потянуть руку к голове в непреодолимом желании дёрнуть себя за пепельно-русую прядь.       — Нет так нет, — Джон сразу ушёл в оборонительную позицию, вскинув ладони, демонстрируя смирение и «безоружность». Доу будто взаимодействовал с живой бомбой с неустановленным таймером. Или с пятнадцатилетней девочкой-подростком, что, по сути, одно и тоже. — Но прошло уже три недели. Откладывать больше нельзя, я понимаю, что тебе тяжело и неприятно, — все мысли отчим сливал в единое предложение, чтобы высказать их до того, как Эрин успеет среагировать, — никто ни к чему тебя не принуждает и не собирается принуждать, запомни это. Ты не подписывала никакой юридический документ, который обязывает тебя к чему-либо. Всё, что от тебя сейчас требуется — это просто дать ответ, не более.       Конечно, она прекрасно об этом знала. Точно так же Эстер прекрасно знала: глупо было надеяться на то, что после информации о смерти Эл и Ватари Роджер отправит рецепт запеканки или письмо с незатейливым вопросом о том, какая погода нынче в распрекрасном Лондоне. Она не дурочка. И даже полнейшему идиоту тут будет ясно, что разговор зайдёт о «делах семейных». Конечно, никто силой не затащит её в Винчестер, не выкинет на коврик перед приютскими детишками на расстрел вопросами о том, как пятнадцатилетняя девочка-заика собирается занять роль своего отца. Никто не требует от Эстер того, что делал Куиллш Вамми в возрасте семидесяти лет.       Но внутри всё содрогалось, клокотало и гудело лишь от одной мысли, что с ней вообще с какого-то перепуга заговаривают о чём-то, связанным с отцом. Она всегда знала, кто он. Он всегда знал, как дела у Эстер и чем она занимается. Куиллш планировал и оплачивал ей программу образования, спонсировал её существование — хотя Эрин знает, что с этого счёта Джон не потратил ни копейки, приняв девочку как собственную дочь. Куиллш создал ей идеальные условия и идеальную модель семьи. Даже новое имя. И всё это прочертило чёткую границу между миром великого и таинственного Ватари и Эрингиум Доу. И после того, как цветочек вырастили в теплице — его хотят пересадить в дикую свободную природу? Придать великое значение существованию Эрин?       И даром не нужно.       Она прошла мимо Джона, снова провалившись очень глубоко в собственные мысли. Последним знаком поддержки стал кивок, будто бы Доу уже знал, что его слова не возымели никакого толку, однако заранее принимал любое решение Эрин. На кухне был выключен свет, горела лишь небольшая лампочка вдоль столешницы под шкафчиками. В каждом предмете в этом доме Эстер видела стабильность, нечто родное и драгоценное, что не просто не хочется терять — от этого страшно отойти хотя бы на шаг. Не хотелось думать об этом конверте, письме. Узнавать, что там написано. Менять хоть что-то.       Ложка звякнула о края красивой фарфоровой чашки. Перемешивая давно растворившейся сахар, Эрин пришла к выводу, что её поведение, в целом, напоминает этот процесс. Кубик уже растворился, гонять чайную воду туда-сюда нет смысла и сахар уже оттуда в коробочку не возвратишь. Так и девочка продолжала стоять на месте и мусолить в своей голове эту тему, когда в обсуждении уже нет никакого смысла. Отец мертв, а Эрин всё пытается застрять в периоде осознания этого. Хотя с первой же секунды прекрасно поняла, что это значит. Повесить на себя табличку «ступор» больше не выйдет. Мир не стоит на месте и ей не стоит прикидываться, будто она сломленное горем дитя, что не может ответить на письмо неделями.       Капли дождя барабанили по карнизу и стекали ручейками по оконному стеклу. Тусклый свет, пробивающийся в помещение, то и дело преломлялся от воды, искажая узор оконной рамы. Если расфокусировать взгляд, Эстер сможет увидеть искажённое отражение самой себя. Такой юной, такой задумчивой и такой отчаявшейся сбежать.

***

      Сбежать — единственно верное решение. Тут даже говорить не о чем. К нему в голову ещё давно приходили мысли, что всё это терпеть так долго он не сможет. Жить с надеждой стать самостоятельной фигурой на доске — и в конце концов получить жалкий плевок виде «работы вместе с Ниа». Это не просто работа с человеком, от одного упоминания которого тебе хочется вывернуться наизнанку. Это вечное клеймо тени. Заточение в собственном чувстве, что ты недостаточен, неполноценен.       Вот, смотри, Мелло: Ниа прямо на твоих глазах додумался до ответа, который ты просто-напросто не успел озвучить. Просто потому что он пришел к тебе в голову на долю секунды позже.       Стоило услышать о совместной работе с ним, Мелло и не нужна была даже доля секунды, чтобы понять: в случае согласия юноша попадёт в свой персональный Ад. Лучше есть крошку стекла, чем смириться с перспективой находиться в этом моральном Освенциме ещё хотя бы год. Хотя бы ещё один день. Если погружать себя настолько сильно в эту бочку, заполненную тягучей жидкостью под названием «соревнование» — точно утонет. Тут нет других вариантов. Конечно, он не собирался сдаваться и просто так уступать этому мальчишке. Но когда Ниа так близко — это просто яд с парализующим действием. Мелло чувствовал, что не может развиваться рядом, вместе с ним. Он тешил себя надеждами, что если будет каждый раз прикладывать усилия больше, чем только может выдержать здоровый человек — непременно преодолеет всё это. Труд побеждает талант. Труд побеждает всех гениев, все эти чёртовы аномалии. Просто Мелло ещё недостаточно старается. Но у него появятся на это силы, когда он наконец сбросит оковы этого ограниченного пространства, состоящего из сплошной конкуренции.       Конечно, он надеялся, что Эл, который поведал ему о победах над Эральдом Койлом и Днёвом, а также серийных убийствах в Лос-Анджелесе, выберет именно Мелло. Конечно, отсутствие выбора — не значит проигрыш юноши. Но нет. Если Мелло не побеждает — он проигрывает. Если он не становится первым — он самый последний. Если Ниа его напарник — Мелло всего лишь жалкая деталька в его паззле.       Так что нужно было уходить. И на этом точка. Ниа может вертеть кем ему только вздумается: хоть богом, хоть дьяволом, хоть Кирой, но собой Мелло управлять не позволит. Хватит с него этого дерьма. Он справится и один, он уже давно не ребёнок, ему без нескольких дней пятнадцать. Не нуждается юноша в этих подачках в виде совместной работы. Не нуждается в этом доме, где каждая перекладина пропитана его недостаточными усилиями. Всё-таки в чем-то Ниа прав. Если головоломка не сложилась — надо начинать заново.       Так и Мелло придётся начать всё с самого начала, оставив эти глупые споры хотя бы на время. Он сам сделает себе имя. Без помощи связей, которые могли бы передаться с громким именем Эл, без помощи Роджера, без помощи денежных ресурсов Ватари. Если ему дали букву — это уже значит, что он что-то да стоит. А вот из расплывчатого «чего-то» превратиться в победителя ему по силам. Прожить и построить эту жизнь так, как только он хочет. Собственными руками. Собственным трудом.       — Ты уже всё решил, верно? — голос Роджера был спокоен, старик сложил руки за спиной, наблюдая через стёкла очков за тем, как Мелло буквально выбрасывает содержимое своей тумбочки в сумку.       Он не пришёл его отговаривать, Мелло знал это. Но внутри всё равно вспыхнул огонь злости и обиды. Будто бы ему нужна нянька в таком-то возрасте! Лучше ничего не отвечать. Вообще ничего. Уйти молча. Внутри сейчас бушевал не просто ураган, а апокалипсис. Каждая мысль, каждое чувство только питали этот странный огонь. Грусть, горечь, тоска, всё в итоге превращалось в единое — ненависть. Желание мстить. Причём не совсем ясно, кому: Ниа, что обходил его ровно на один несчастный шаг; Кире, что убил единственного человека, на которого Мелло мог бы равняться, к которому мог бы стремиться; или Эл, что не предугадал свою смерть. А может, предугадал, только совсем не подумал о том, кто займёт его место, и оставил после себя лишь неразбериху. Кира, безусловно, этим воспользуется, чтобы укрепить своё положение.       Стоит считать, что его ненависть не была особо привередливой и разборчивой. Как некоторые люди могли безоговорочно любить и прощать всех и каждого — Мелло мог смело ненавидеть кого угодно. Суперспособность в каком-то смысле. Конечно, не та гениальная аномалия, которую он отчаянно желал, но тоже неплохо.       — Скоро должен прийти ответ от Эрингиума, — тупое выдуманное имечко, Мелло уже противно. — Может, дождёшься хотя бы его?       «Скоро» — это когда? Завтра? Или через месяц? У Мелло нет времени ждать столько, пока Ниа каждую секунду становится всё лучше и всё дальше от него.       Эрингиум... Вот этому парню точно париться не пришлось, раз уж ему роль, имя Ватари достались просто по умолчанию. Ещё и может посидеть, подумать над ответом. На что ему там, кстати, отвечать? На каких условиях согласен приступить к должности? У некоторых людей есть не просто жизненные дороги, а хорошо асфальтированные трассы, по которым остаётся лишь ехать.       А Мелло чувствовал себя так, будто ему необходимо с ножом для резки хлеба наперевес пробираться через тайгу. Исход гонки уже предрешён, но пока результаты не оглашены — он разобьётся оземь, но будет пытаться.       — Нет нужды, — юноша забросил сумку через плечо небрежным движением, будто ему глубоко фиолетово на то, что он прямо сейчас покидает место, где провёл практически всю жизнь.       Мелло постарался запихнуть едва ощутимую тревогу как можно глубже и придавить сверху непоколебимостью принятого решения. Конечно, что-то внутри колотилось от того, что там, на свободе, его никто не ждёт и он никому не нужен. Но с другой стороны: его никто не ждёт и он никому не нужен! Не в этом ли заключается свобода? Он справится, в этом нет никаких сомнений. Что-нибудь, да как-нибудь придумается.       Но голос Роджера всё равно заставил обернуться назад.       — Мелло, береги себя.       Юноша быстро и почти грубо кивнул, сжав сумку крепче и прибавив веса шагам, твёрдо решив с этого момента вот прямо точно не оборачиваться.       Уверенно кивнуть он в силах. Но вот сказать — отнюдь.

***

      От взятия ножа для конвертов удерживало отнюдь не отсутствие оного на положенном месте. Эрин предпочитала грубо разрывать письма, не думая о сохранности обёртки, так что эту «бесполезную вещицу» юная девушка зашвырнула в самый дальний угол комнаты. Но вот письмо Роджера будто требовало аккуратного обращения, словно перерезаешь мистические проводки у бомбы. Выберешь синий — и будет взрыв. Будешь недостаточно аккуратен — и украшением стен станут твои кровавые ошмётки.       Эстер знала, что эта маленькая вещица находится аккурат возле ножки книжного стеллажа. А конверт всё ещё лежит в ящике. Но соединить эти два паззла почему-то была не в состоянии. Какая жалость.       Проще сидеть за столом на кухне и болтать ногами на высоком стульчике, чем сделать этот решительный шаг. Но почему, стоило Джону оставить её в покое, Эстер почувствовала, будто упустила что-то очень важное? Будто нужно было настоять, заставить её все же завершить эту головоломку уровня дошкольника? Невольно начинает думаться, будто в этом и состоял план Доу-старшего. Дать падчерице то, что она хочет, дать время.       Всё же Джон её знает как облупленную.       — Ну что? — мягко спросил мужчина, садясь рядом с чашкой кофе. Эстер не любила этот напиток, а вот Доу на пару с супругой заказывал эти капсулы тоннами. — Так и будем сидеть?       — Ты… — Эстер резко кивнула головой, протянув первую букву, — …только сел.       Девочке «повезло» собрать в свой арсенал все формы заикания. Она могла дублировать первые буквы, слоги по несколько раз, когда волновалась. Клоническая форма. В остальное же время имела место пролонгация. Эстер затягивала начало предложения, пытаясь помочь себе кивком, щелчками пальцев, или дёргая себя за кончики прядей. Тоническая. Собственную ущербность могли подкрепить только тики, жестикуляция во время разговора. Иногда за неё жестикулировал Джон. Например, когда ей приходилось говорить на какой-то публике. Мужчина стоял в первых рядах и исполнял роль дирижёра. Помогало? Сомнительно. Но говорила Эрин всё же быстрее.       — Да, верно, но ты тут уже около тридцати минут, — отец усмехнулся и покачал головой. — Что мы с тобой, письма какого-то испугались?       Джон снова произнёс «мы». Это единственное «мы», которое обнадёживало Эстер.       — Вдруг никому этот ответ уже и не нужен, — «в» стало дублироваться, и Джон отзеркалил кивок Эрин, дабы она продолжала говорить, — вдруг все про всё забыли.       — Ну конечно, — мужчина принялся складывать из кухонной салфетки журавлика. — И про письмо забыли, и про домашку все забыли, и про День рождения. Одна ты всё помнишь.       Джон тихо рассмеялся, и Эстер не смогла не улыбнуться. Перед своим пятнадцатым Днём рождения она всерьёз переживала, что никто ничего не помнит. Никто её не поздравит. Все забыли про её маленький праздник. Как же глупо. Как же инфантильно. Доу так же смеялся, когда Эрин высказывала ему свои переживания, что её никто не будет поздравлять.       Ради справедливости стоит сказать, что с того момента, как она перешла на обучение на дому — её действительно мало кто поздравлял. Девочка получала разве что рассылки на почту.       Вообще, у Эстер часто искажалось восприятие памяти людей. Ей казалось, что люди, в своей большой массе, всегда всё забывают и ничего не помнят. В сравнении с Вамми, может, это было и так. Но далеко не в тех масштабах, которые себе навоображала пятнадцатилетняя девочка.       — Понимаю, ты дорожишь той жизнью, что есть у тебя сейчас, — голос родителя стал серьёзнее, тише, но не потерял мягкости, — вон, чайник на столешнице, библиотека, книжки, печенье, — Джон обвёл коротким движением кухню. — Зачем что-то менять. Нам и так хорошо. Но мир, Эрин, не в твоих книгах и картах. Он вон там, — Доу кивнул подбородком куда-то в сторону окна, по которому продолжал барабанить дождь, — за забором нашего дома. Ты можешь прожить всю жизнь в безопасности, уверяю, у тебя предостаточно слоёв защиты, чтобы то, что происходит «вне», никогда тебя на касалось. И, конечно, я самый последний человек в мире, который хотел бы, чтобы ты подвергалась опасности. Но точно так же я не хочу, чтобы ты зачахла в четырёх стенах, как комнатное растение. Иногда нам нужно увидеть мир, чтобы понять истинную ценность того времени, что у нас есть, — отец снова рассмеялся, а Эстер захотелось сжаться в маленький комочек и поплакать. — Ты ещё успеешь посидеть за книжками на крыльце в кресле качалке. Но точно не в пятнадцать лет.       Эстер забралась с ногами на высокий стул, поджав костлявые колени под подбородок, и прикрыла глаза. Зачем что-то менять, когда хорошо? Потому что может быть лучше? Потому что, может, Эрин и правда тут слишком засиделась, отгородившись от всех мирских и людских проблем за стеной из книг, листков бумаги?       Взаимодействовать с миром через письма, сообщения. Бояться открыть рот, сказать слово, ступить за порог. Девочка всю жизнь жила с мыслью, что она проект, маленькое изобретение между-делом Куиллша Вамми, про которое он забыл. Все люди всё забывают. Она жила без него, но под его крылом, под его тонкими ниточками-лесками. Изобретатель никогда за них не тянул, но всегда знал, что происходит у болванчика. А теперь его нет. И Джон совсем не тот, кто стал бы её контролировать и отчаянно пытаться узнать о каждом её достижении и движении в развитии. Джон просто есть, как есть этот дом, в стенах которого безопасно. Джон и Джейн Доу — её мачеха — островок, где можно передохнуть, пополнить припасы, заночевать. И двинуться в путь дальше.       Но Эрин даже ещё ничего и не начала, чтобы продолжать.       Большая тёплая ладонь коснулась ссутулившейся спины, провела лёгким, почти невесомым движением. Эстер не хотелось, чтобы всё происходящее когда-нибудь заканчивалось. Но тепло уходит. Пустая чашка из-под кофе звякает о каменный, холодный стол. Глядя на эту имитацию мрамора, Эрин подумала, что она такая же. Всё вокруг, что не дышит, в ком нет сердца — такое же, как пятнадцатилетняя заика.       Эрин нужно было узнать, кто она вне ассоциативного ряда этого маленького дома. Какой она человек. Что из себя представляет. Есть ли хоть что-то, что исходит от неё самой, а не от внешних обстоятельств?       Так что она поднялась со стула и поплелась на верхний этаж, понимая, что назад уже не повернёт. Не обернётся, если её позовёт Джон, ведь одна заминка снова заставит её спешно перебирать ногами вниз, к чайнику, столешнице, печенью и книгам. Эстер смотрела вниз, на ступеньки и заодно на свои худые, костлявые ноги, в которых, девочке казалось, нет сил, даже чтобы поднять собственный вес. Но она всё равно поднялась наверх, присела на корточки, чтобы поднять нож для конвертов, и подошла к ящику стола. Ящику стола, где лежит письмо, которое она забросила туда ещё несколько недель назад, с хлопком заперев.       Все движения чёткие, будто в них нет страха перед неизвестным, будто бы там действительно рецепт какой-нибудь запеканки.       «Дорогая Эрингиум...»