NY city

      В комнате отеля зажжены лишь прикроватные светильники — тёплый жёлтый белые простыни превращает в топлёное молоко. Время за полночь. Кремовые шторы огромного панорамного окна плотно задёрнуты. Ночная жизнь незатихающего Нью-Йорка отголосками едва различимого шёпота мечется в клетке бежевых панелей комнатных стен. Витает пряная сладость дымящихся благовоний: кедр, цедра красного апельсина, белый мускус, ветивер — сладость, намешанная с горечью тлеющей в самокрутке травы. Пухлые губы формируют одно белое колечко за другим. Пересохшие, они начинают блестеть от быстрого мазка языка. Унизанная кольцами рука беспрестанно поправляет длинную чёлку — неосознанная побочка на психотропный стимулятор. Рассевшись в самом центре просторной двухместной кровати, Иджон плывущим взглядом мажет по примостившемуся на квадратном пуфе Юнги. Тот битый час терроризирует гитару. В наспех накинутом белом махровом халате мужчина выглядит волнующе. Треугольный вырез позволяет увидеть бледную грудь. Гладкой кожи хочется коснуться. Иджон знает, что под халатом ничего нет. Знает, и это осознание ноющим спазмом отзывается в паху.       — Не думаешь, что парни за стенкой хотят выспаться? — вскидывает бровь, зацикленным жестом убирая прядки от лица.       — Здесь хорошая звукоизоляция.       — Сегодня утром дикий ржач из соседней комнаты меня разбудил, поэтому осмелюсь оспорить твоё заявление.       Смешок. Юнги поднимает голову, а Иджон уже знает, что тот скажет.       — По утрам ты можешь просыпаться в своём номере.       — Я бы и просыпался, если бы ты этого хотел.       Туше.       Дёрнув уголком рта, Юнги поджимает губы: старается сдержать улыбку. Нахальство Иджона его забавляет. Заводит. Собрав новый аккорд, музыкант продолжает репетицию концертного трека, будто только что не случился словесный раунд. Продолжает, зная, что за его руками пристально следят. С молочной тонкой кожей и голубыми сетками вен, они — фетиш. Тонкие пальцы умело бегают по задекорированному лотосами грифу гитары; зажимают струны, дразняще поглаживают, заставляя в ответ отзывчиво трепетать. Натянутые, те под расслабленной лаской стонут. Хочется так же. Желание обхватить длинные пальцы губами разрастается сродни пожару в печи. Юнги не на инструменте играет, а на нервах.       — Порванная струна на сегодняшнем шоу наградила тебя новой фиксацией. — Констатация очевидного ничто иное как иголка. Комариный укус, который зудит. Почесать хочется нестерпимо — ответить такой же колкостью, наблюдая, как в тёмных глазах напротив вспыхивает яркой искрой азарт, — но Юнги даже бровью не ведёт — продолжает такт за тактом нанизывать аккорды на минорную леску.       — Не люблю, когда что-то идёт не по плану.       — Как нескончаемые практики помогут предотвратить технический форс-мажор? — Густое облако дыма обесцвечивает искривлённые в усмешке губы. — Твоё стремление всё контролировать иррационально.       Юнги снисходительно качает головой. Потешается.       — Обкуренный, ты любишь играть в психолога.       — Обкуренный, я создаю твои самые хитовые треки.       Туше. Снова.       Над Daechwita они работали не без дофаминового допинга. Так получилось. Немного травки на двоих в тёмной студии, а как следствие — безграничный поток вдохновения, вылившийся в качёвый аутентичный инструментал. Сумасшедший король? Ноги растут оттуда. Перед съёмкой клипа на замену сомнительному куреву Юнги заправился виски.       Процесс создания D-2 стал чем-то особенным. Особенным в плане чрезмерной открытости, эмоциональной уязвимости. Они стали ближе. Они впервые переспали, хотя нельзя сказать, что желание близости вспышками жара их не обливало прежде.       Они много пили. Очень. В студии звукозаписи, в квартире, в забегаловках посреди ночи, когда от аппаратуры, проводов и синего света мониторов начинало тошнить. Пили, записывая демки не попадающим в ноты голосом; царапая лирику в блокноте, а после идеи для сценического визуала. Пили, празднуя успехи. Пили, вместе с горечью алкоголя смакуя соль слёз. Dear my friend Юнги раскрошил, вывернул наизнанку. Иджон был рядом. Буквально собачкой жил на пороге его квартиры, не желая оставлять одного. Ближе. Работа над D-2 действительно сделала их ближе. Правда, за минувшие пять лет отношения так и не сменили статус. А какой в этом смысл? Зачем происходящее между двумя взрослыми мужчинами загонять в глупые рамки? Зачем выстраивать формальности под педантичным определением «кто мы друг для друга»? Зачем что-то менять, если и так хорошо? Комфортно. Они — островок уюта друг для друга. Даже сейчас: Юнги ничто так не успокаивает после коллапса на концерте, как поплывший от травки Иджон, сыплющий колкости в стремлении нарваться.       И он нарвётся.       Мин откладывает гитару и тянется к кровати, чтобы отобрать у парня наполовину истлевшую самокрутку.       — Чимин сказал, что я классно выступил, — бросает небрежно будто между делом, а сам глаз не сводит с лица напротив, желая выявить перемены — эмоцию, характеризующую раздражение, непринятие того факта, что кто-то может обзавестись правом на твою собственность, может потрогать твою игрушку. Нелепо, глупо, безосновательно, но будоражуще.       — Он видел тебя с рабочей стороны.       — А ты?       Иджон поджимает губы и весьма недвусмысленно проходится по коллеге с головы до ног, дольше положенного масляным взглядом облизывая выглядывающие из-под халата коленки.       — Со всех.       — Ну и как оно? — вскидывает бровь пытливо, поднося косячок к распахнутым губам. Сосед по номеру не без интереса следит, как полупрозрачные кружева дыма выплывают из темноты приоткрытого рта. Как белое марево замыливает чернь прищуренных глаз.       — По десятибальной шкале твёрдая семёрка.       Юнги хмыкает. Разворачивается, чтобы остатки дымящейся травки утопить в жестяной банке колы. Он не фанат запрещённых веществ. Лишь иногда. Лишь кое с кем.       — Тебе пора. — Очередная попытка подразнить. — Я хочу выспаться перед завтрашним шоу.       — А я думал, ты хочешь добрать недостающие три балла.       Каменная маска Юнги крошится.       — И что же мне нужно сделать?       Иджон подползает к краю кровати и наклоняется — пальцы обхватывает Юнги за запястье.       — Иди ко мне.       Смешок. Неохотно отрываясь филейным местом от пуфа, Юнги поднимается. Слушается. Делает шаг навстречу и застывает. С неприкрытым вызовом пялит на коллегу сверху вниз, растягивая немой вопрос «ну и?». Ответом служит рука, ложащаяся на талию, на завязанный хлипким узлом пояс махрового халата. Стоит немножечко потянуть, как вещица на стройном теле распахивается, обнажая подтянутый живот и поросший волосками пах.       Иджон мажет языком по губам. Приподнимается на коленях и касается молочной кожи кончиками пальцев. Глаза чёрные, блестящие. Голодные. Не последствия наркотика — последствия Мин Юнги, хотя это, пожалуй, синоним.       — Ты такой очевидный, — в излюбленной манере напускного превосходства поддевает любовника, наблюдая за плывущей по животу ладони.       — А я и не скрываю, что хочу тебя, — отвечают без заминки и за талию притягивают ближе.       Юнги роняет тихий стон, когда на замену руке приходят губы. Влажный поцелуй прямо под рёбрами расцветает бутоном красноты.       — Хочешь, полагаю, съесть, — добавляет со смешком, когда под одним засосом вырастает целая цепочка цветных пятен. Иджон прикусывает, пробует гладкость топлёного молока на вкус, а после зализывает багровые метки языком. Сминает бока, ногтями впиваясь в нежную, чувствительную кожу. Член Юнги отзывается. Начинает предательски набухать. — Блять...       — Что такое? — заговорчески шепчет, поднимая пытливый взгляд, — шепчет в запретной близости от паха, раскалённым дыханием щекоча подрагивающую плоть. — Если ты чего-то хочешь, можешь просто попросить.       Дразнится. Чернота поплывшего зрачка купает масляный свет горящих ночников. Юнги не может перестать смотреть, не может воспрепятствовать вольности, когда пальцы обхватывают полумягкий ствол и сжимают в плотное кольцо. Воздух застревает в глотке, вырывается грудным стоном.       — Ты слишком напряжён, аппа.       — Я же предупреждал...       — Брось, — перебивает, опуская большой палец на розовую головку. — Тебе ведь нравится, когда я так тебя называю. Тебя это заводит.       — Меня заводит твой рот вокруг моего члена.       — Ты можешь об этом попросить.       Гаденькая улыбочка на пухлых губах Юнги бесит. А ещё от этой улыбочки кроет не по-детски, как и от крошечных поглаживаний ноющей эрекции.       — Я могу просто взять.       Сталь в чужом голосе заставляет тело Иджона покрыться мурашками, волной жара затапливает низ живота. Глаза Юнги чёрные. В крови лишь концертный виски, но желания в поплывшем взгляде не меньше. Музыкант опускает ладонь на каштановую макушку своей неугомонной бестии. Пальцами перебирает переливающийся золотом шёлк волос. Ласкает незатейливо, нежничает, но в каждом движении легко считывается фальшь — вскоре пальцы сжимаются, собирая прядки на затылке в кулак.       С запрокинутой головой Иджон выглядит горячо. Уязвлённый, он себя таким не чувствует. Смотрит снизу вверх нахально, по раскрасневшимся губам проводит языком. Трава делает его развязнее и раскрепощеннее. Грязнее.       — Ну так возьми. Я люблю играть жёстко, аппа.       — Ты такой раздражающий.       — Какая жалость, что нам обоим это нравится.       Припухшей нижней губы Юнги касается подушечкой большого пальца. Проводит небрежно, стирая соблазнительный влажный блеск. Его выходку поощряют. По огрубевшей коже мажут кончиком показавшегося языка. Рваное дыхание щекочет. Обжигает. Через завесу опущенных ресниц пьяный взгляд сводит с ума. Иджон возбуждён. Давно был. Еще когда наблюдал за руками, терзающими струны. Хотел, чтобы эти руки терзали его. Хотел быть на месте гитары — звучать так же мелодично и высоко.       Юнги не сдерживается и проскальзывает пальцем в тесноту жаркого рта. Раскрасневшиеся губы без промедлений смыкаются вокруг фаланги, будто этого Иджон и ждал. Румяные щёки, взлохмаченные волосы, туго стянутые на затылке чужой рукой, растёкшийся зрачок. В ответ на блядскую картинку у Юнги дёргается член. Он ведь знал, чем всё кончится, — знал с того самого момента, как этот чертёнок ввалился к нему в номер.       — Хочу тебя.       Уголки пухлых губ приподнимаются самодовольно. Руки пробираются под белый махровый халат и касаются округлостей обнажённых ягодиц. Подтянутые, упругие, гладкие — невозможно не смять. У Юнги прекрасное тело: в меру натренированное, с широкой линией плеч, с мягкой кожей цвета жирных сливок. Его хочется трогать. Ощупывать плавные изгибы мышц под подушечками пальцев. А ещё оставлять метки. Ногтями, губами, зубами. Вот и сейчас Иджон прикусывает помещённую в его рот игрушку. Прикусывает, а после насаживается глубже, заставляя Юнги воображать на месте пальца собственный член. Твердый как камень и блестящий капельками смазки, тот навязчиво требует внимания.       Рука всё еще в волосах, а вот чужой рот теперь заполняет бесцеремонно ворвавшийся туда язык. Юнги целует жарко и неистово. Жадно. Сжимает потёкшего, как мороженое на солнце, Иджона за подбородок и льнёт горящим телом ближе, потираясь пахом о чёрную оверсайз футболку. Руки любовника блуждают по его бёдрам, царапают, лёгкой болью опьяняя лишь сильнее. Красные рваные молнии расцветают на пояснице, на мякоти прохладных ягодиц. Зверь внутри хочет получить больше — он мечется в плену костей и плоти, когти выпускает, рычит, требует желанное лакомство. Требует и получает: Юнги заваливает Иджона на кровать и придавливает тяжестью собственного тела.       — Бесишь, — выдыхает ему в губы.       — Я буду не против, если ты меня накажешь.       Мин поднимается на локте и заглядывает в заплывшие чернотой глаза.       — Ты..?       — Мы трахались буквально вчера. Поверь, я растянут.       — Блять...       Это непонятное всеобъемлющее ругательство Иджона забавляет, как и любое другое ворчание вечно чем-то недовольного Юнги. Не позволяя тому отстраниться, парень недвусмысленно подкидывает бёдра, в лишний раз напоминая, как сильно они возбуждены.       — Сними их, — кивает на шорты, до неприличия вздутые в области паха. — Сними и просто войди уже в меня наконец.       — Достань смазку под подушкой.       Иджон не может удержаться от смешка:       — У кого-то нож, а у кого-то лубрикант... — Подстебал, но послушной деткой начал вслепую рыскать по простыням.       — Завались. Ты сам её туда засунул.       — Сними, блять, уже шорты.       Снимает. Просунув под резинку большие пальцы, чересчур медленно тянет вниз по бёдрам, сантиметр за сантиметром обнажая карамельную кожу живота. За дорожкой волосков вскоре появляется округлая головка члена. Белья под шортами на наблюдается.       Очередное ругательство Иджон глушит не смешком, а языком, пробравшимся в чужой рот. Юнги безвольно опускается, позволяя налитым возбуждениям соприкоснуться — глухой стон в мелодичную терцию тонет в громком пошлом чмоке слившихся губ. Мокро и грязно. Языки жадно мажут по подбородкам, стремясь попробовать больше. Руки хаотично гуляют по телам — лезут под футболку, шарят под халатом. Найденный бутылёк смазки так и валяется рядом, пока напряжённые бёдра каменными стояками потираются друг о друга.       — Если ты сейчас не вставишь мне, я кончу, — шипит Иджон.       — Если я вставлю, ты кончишь тоже.       — Сука... — Подаётся ближе и клацает зубами за губу. Оттягивает, выбивая из груди Юнги хриплый стон. Руки мнут махровую ткань по-прежнему сидящего на плечах халата. — Сними эту херню.       — Так снять или войти? — улыбается шкодливо, кончиком носа дразняще проводя по раскрасневшейся щеке.       — Я сейчас сам тебя трахну.       — Устрашающе, — куда-то в шею глухо. Рука ведёт по высоко вздымающейся груди, будто специально задевая вставший сосок, горошинкой торчащий под футболкой. Иджон вздрагивает и выдыхает рвано. Перехватывает чужую руку и опускает ниже — по напряженному животу к самому паху, пока крупная ладонь не обхватывает унизанный венками ствол.       — Ниже.       Между ног.       Юнги понимает намёки.       Подушечка указательного пальца прижимается к сжавшемуся входу. Стоит чуточку надавить, как сокращающиеся мышцы раскрываются, позволяя с лёгкостью проникнуть в жаркое нутро.       — Действительно растянут.       — Твой член куда толще, поэтому не обольщайся.       — Это комплимент?       — Это претензия.       — Нужна помощь? — Нет, он не предлагает подготовить получше, — он издевается, высмеивая такую рьяную прыть принять здесь и сейчас.       — Мне нужен ты, мать твою. Во мне.       Иджон подбрасывает бёдра, чем лишь глубже насаживается. Его ноющий член проезжается по сочащейся эрекции Юнги. Тот стонет. Надломленное блять наконец походит на капитуляцию. Дьявол во плоти прекращает пытку и-таки тянется за скучающим лубрикантом.       Контакт с холодным заставляет Юнги неодобрительно шикнуть. Рука проходится по всей длине члена, с особым усердием обрабатывая и без того влажную от естественных соков головку. Тонкие пальцы, так похабно блестящие обилием смазки, не позволяют сместить фокус внимания. Их хочется в себе. Наверное, не стоило отказываться от дополнительной растяжки.       — Готов? — уточняет, от переизбытка ощущений закусывая нижнюю губу. Восседая на коленях между гостеприимно раздвинутых ног, с влажными волосами и сползшим с левого плеча халатом, Мин Юнги, лениво себе надрачивающий, ничто иное как блядская провокация.       Иджона хватает лишь на слабый кивок. Он тянет Юнги на себя и впивается ему в губы, желая заглушить первые секунды вполне себе объяснимого дискомфорта. В мягкой ткани халата путаются пальцы, его раскиданные по простыням полы щекочут бёдра с каждым новым толчком. Медленным, плавным, ленивым. Юнги не хочет причинить боль, даже если параллельно с тем пиздец как сильно хочет кончить.       — Резче, — разрушено в саднящие от поцелуев губы. Тело непроизвольно выгибается навстречу чужому, чтобы в ритм, чтобы как единое целое. Футболка на спине скатывается, задирается — Юнги нахально лезет под неё руками.       — Как скажешь.       Звонкий шлепок, а следом высокий задушенный стон. Иджон обессиленно запрокидывает голову, а Юнги с довольной улыбкой ведёт носом по выставленной напоказ шее.       — Кто-то беспокоился за сон соседей недавно.       — Заткнись, — шипит, впиваясь в чужое плечо ногтями. — Просто двигайся, мать твою.       Резкий толчок выбивает очередной громкий стон. Юнги наклоняется и жадно его сцеловывает. Смело двигает бёдрами, раз за разом крупной головкой члена терзая заветный бугорок простаты. Иджон дрожит. После травки он всегда гиперчувствительный. Смаргивает пот с длинных ресниц и хватает ртом жалкие крупицы кислорода между смазанными, рваными поцелуями. Глаза чёрные, помутнённые возбуждением, пьяные. Юнги в их отражении расплывается световым пятном. Трудно перестать смотреть; трудно замедлиться, вбиваясь в разнеженное ласками тело быстрее и жёстче. Удовольствие волной липкого жара накрывает с головой, буквально топит, заставляя задыхаться.       — Я сейчас кончу, — бормочет будто в бреду.       — Прикоснись ко мне.       Подрагивающий влажный член Юнги послушно накрывает рукой. Давит большим пальцем на головку, растирая выступившие капли смазки. Любовник отзывается жалобным скулежом, навстречу желанной стимуляции выгибаясь податливо. Хмурится, ломает линию бровей. Всегда такой дерзкий и нахальный, а в минуту сладкой неги заковавшего оргазма превращается в нуждающийся комок беспорядка. Разбросанные по подушке волосы шоколадным ореолом окаймляют залитое ярким румянцем лицо. Губы закусанные, красные, влажные. Вымазанными в сперме пальцами Юнги проводит по этим пухлым лепесткам — зрелище, заставляющее его мгновенно кончить.       — Блять... — глухим стоном во взмокшую шею. Руки сминают складки задравшейся чёрной футболки. Сердце в груди колотится как сумасшедшее.       — Это было пиздец как приятно... — вбрасывает Иджон, пытаясь отдышаться.       — Что именно?       — То, как ты спускаешь в меня без презерватива.       Юнги поднимается и с недоверием заглядывает в осоловевшие глаза:       — У тебя довольно странные фетиши, не находишь?       — Ты дрочил в наушниках под бит собственного трека, и будешь мне сейчас что-то предъявлять?       — У тебя слишком длинный язык.       — Это ведь доставляет.       — Тебе лучше знать, как сильно длинный язык может доставить.       Не позволяя оппоненту ответно выстрелить колкостью, Юнги ретируется. Стягивает с прикроватной тумбы пачку сигарет и усаживается в позе лотоса на подушках в изголовье. Пятёрня вплетается в отросшую чёлку и убирает от лица прилипающие прядки. С опухшими губами в сигаретном дыму мужчина выглядит провокационно. Халат всё ещё пикантно ниспадает с левого плеча. Иджон не может не пялиться.       — Я хочу кое-что попробовать, — тянет задумчиво, чертя кончиками пальцем узоры на своём обнажённом животе.       — Мы уже в рабочей фазе? Мне нести ноутбук?       — Мы в фазе недостающих трёх баллов.       Действительно. И как он мог забыть!       Сделав затяжку, Юнги пытливо выгибает бровь.       — Разве за поглаживание твоего крипового кинка мне не причитается?       — Восемь из десяти. Допустим.       — Ну и чего ты хочешь?       Иджон переворачивается на живот и укладывает подбородок на подушку переплетённых рук. Гаденькая улыбочка не предвещает ничего хорошего.       — Кажется, мы что-то говорили о длине языка..?       Стряхнув лишний пепел, Юнги подаётся чуть ближе.       — Римминг?       — Не просто римминг: шестьдесят девять.       На зацелованных красных губах появляется усмешка. Истлевшая почти до фильтра сигарета вот-вот обожжёт пальцы, но Юнги будто не замечает.       — Сядешь мне на лицо, значит?       — Я могу сесть тебе куда захочешь.       Выжав из сигареты последнюю затяжку, Мин запрокидывает голову и хрипло смеётся.       — Тур только начался, а мне уже такие непотребства предлагают.       — Ты знал, что Нью-Йорк город сумасшедших?       — Нью-Йорк — город недостающих трёх баллов.       — Напишем об этом трек?