empty

      Когда он встречает Дазая впервые после четырех лет молчания — это как удар под дых. Рикошет от пули, скоротечность времени в ужатых рамках, пустые фразы, кинутые в лица. И старые шрамы, которые больше не болят.       Весь Дазай — отсутствие черного плаща, бинтов на роже и скучающий взгляд, показательно вялый. Отсутствие интереса. Впрочем, к такому Чуя привык. Ублюдок, когда-то стоящий выше прочих в иерархии мафии, всегда мог похвастаться раздражающе бездумным видом. Хватало и того, что думал он дохера. Чуе хватало.       Послать к черту, сплюнуть на пыльный пол подвала, угрозами вызвать поганые смешки. Затем — заткнуть рот старым проверенным способом. Отсасывать Дазай не разучился, а в Чуе недостает тактичности, чтобы не заострить на этом внимание.       — Скольких же ты облизал, Дазай? — срывается с языка, пока член скользит в узкую глотку.       Дазай стирает колени об пол, а Чуя хочет стереть его с лица земли. Чтобы в крошку, на атомы, на беззвучное ничто.       Вместо ответа — его отсутствие.       Трахать Дазая — всё равно, что спускать на кафель. Сквозит холодом, и удовольствие весьма смутное. Он бледен — сперва казалось, дело в освещении. Теперь кажется, что внизу бескровное лицо уже давно задушенного пленника. Ниже белков — синь, застывшая там от недель недосыпа.       Или ещё чего похуже.       — К чёрту, — оттягивает от себя за волосы.       Любое желание теряется в этом стеклянном взгляде. Дазай стирает слюну с губ и тупо пялится на свои пальцы. Чуя подавляет желание стряхнуть с кожи мнимое трупное окоченение.       Он отбирает нож, который Дазай стащил, пока заглатывал его член, застегивает ремень и хлопает дверью.       Оставить такого, как Дазай, позади — проще простого. Проблема в том, что ублюдок сам решает, в какой момент снова оказаться лицом к лицу.       Когда они встречаются в очередной раз, Чуя глотает дрянной виски в дрянном баре. В таких местах никто не спрашивает, почему его руки испачканы кровью, откуда в волосах гипсовая крошка, по какой причине одежда продрана в нескольких местах. В ушах — визги разжиревших на краденом товаре контрабандистов, перед глазами — трясущиеся пальцы, загребающие себе стакан с алкоголем.       — Чего тебе?       Чуя сам себя закапывает в грязь, когда заводит разговоры с Дазаем. Вернее будет сказать — с его тенью. Остатки былого величия давно просочились сквозь выпирающие на запястьях вены.       — Купи мне выпить.       Только тогда Накахара вскидывает взгляд. Элементарная фраза, по сути скучная. Не для Дазая. Он берёт, когда ему нужно, заставляет, если хочется, угрожает, если скучно.       Дазай ни о чем не просит. Не просил.       — В чем дело? — Чуя дает бармену знак принести ещё выпивки. Деньги не входят в список того, о чем он мог бы жалеть.       — Что не так?       — Купи себе выпивку сам, — не имеющее вообще никакого смысла высказывание падает между ними.       Дазай молчит, затягивается сигаретой. Глубоко, будто высасывает каждую каплю никотина. Со скукой, но без вкуса, как было прежде. Чуя хмуро изучает коричневый фильтр, изуродованный красным там, где его касались губами.       Провести три часа в баре в полной тишине в компании Дазая — очередное событие, помеченное как нечто за гранью реального. Они курят так, что перестают различать лицо бармена, а Дазай постоянно сбегает в туалет, откуда возвращается затянутыми шагами.       А Чуе всё без слов ясно. Пробил очередное дно.       — И давно ты так? — спрашивает.       Без осуждения, конечно. Не ему осуждать Дазая, не ему изображать из себя святого. Стоял вопрос времени, когда произойдет нечто подобное.       — Не твоё дело.       Правда, не его.       Беда в том, что это злит.       — Нахера сидишь со мной тогда?       Продраться взглядом сквозь сигаретный смог — половина проблемы. Чуе никогда не удавалось преодолеть преграду покрепче.       А Дазай не собирается её рушить. У него из навыков — саморазрушение. И то лишь самыми долгими и болезненными путями. Раскройте ему черепную коробку наживую — соберёт обратно и полезет искать медленную смерть.       Как, например, от наркоты.       — Ты сам сюда пришёл, — едва языком ворочает. — Не начинай спор. Ты всегда проигрываешь.       — Да ты убитый в хлам, — Чуя обжигает пальцы дотлевшей сигаретой.       Дазай гипнотизирует ожог, разъедающий грубую кожу. Начинает казаться, что его взгляд способен фокусироваться только на чём-то, от чего сквозит болью. Будь то ожоги или кровоточащее сердце в груди бывшего напарника.       — А ты вернулся с бойни с контрабандистами.       Вернулся. Ясно.       — Пошел нахуй, — окурок летит в стакан, шипит, а Чуе интересно, опустится ли Дазай до того, чтобы допить. — Выследил меня в надежде урвать дерьма? Дазай Осаму стал тем, кто побирается ворованным товаром?       — Да плевать, — тощие плечи дергаются под плащом. Глаза — сплошь лопнувшие капилляры.       Чуе тоже плевать. Ему дорогостоящая пыль — что остатки пороха на кожаных перчатках. А смерти от этого дерьма — уродливее некуда. Насмотрелся.       — Я не собираюсь спонсировать твои заёбы, если ты не понял, — рявкает бездумно, прежде чем скрыться с глаз. Деньги за выпивку — бармену в руки, предусмотрительно подальше от влажных трясущихся ладоней.       Чуя прежде многое делал, лишь бы быть ближе. А может, ему лишь казалось, что многое. В конце концов, дело всегда в восприятии. И если Дазай плевать хотел на бесконечные попытки вытащить его из дерьма и поставить на путь истинный — а где он, этот путь, Чуя уже и сам не знает, — имели ли его поползновения хоть сколько-то смысла? Бесконечные потуги в подобие нормальности — вот чем были их недоотношения. Миссии, заканчивающиеся алкогольным бредом, ночи в молчании, стирающиеся с первыми лучами солнца. Ночи, пропитанные даже не страстью — слепой похотью, природу которой ни одному из них раскрыть не удалось. Слепые угрозы, никогда не застающие врасплох, потому что знали они друг друга от и до.       Встретить такого Дазая — как снова нырнуть за ним в реку. Глупо и без надежды на благоприятный исход.       Дорога до дома занимает минуты, но по ощущениям — часы. Он тоскливо пепелит окурки пальцами, раздражая свежий ожог, будто жалкое подобие боли от свежих ран способно помочь не бередить старые. Тихие маты себе под нос да размытые образы прошлой жизни — спутники Чуи в этом тягомотном пути. Дазай никогда не оставлял за собой пустоты. Всегда, даже если жалкое, но подобие эмоций.       Они не виделись пять чертовых лет. Четыре, если считать их последнюю встречу во тьме подвалов мафии. Год с последней встречи. Восемь — с первого знакомства. Семь — с первого дрянного секса. Шесть с половиной — с первого относительно нормального, оставившего после себя что-то кроме сожалений и жалящей дрожи в пояснице. Шесть — с первого поцелуя, который всё ещё помнится привкусом крови и смесью отторжения с животным желанием.       Очередная встреча настигает его спустя ещё неделю, когда на пороге собственной квартиры Чуя натыкается на убитое в хлам тело.       Ничего похожего на прошлого Дазая не осталось. Кукла, набитая страданиями вместо синтепона. Вот-вот порвётся и начнёт извергать из себя нечто чёрное и склизкое, прямо как метафорическая кровь убийцы. Клеймо, с которым им жить до конца дней.       Вот только Чуя планирует растянуть свои дни хоть на сколько-то. Дазай же яростно свои сокращает.       — Зачем ты пришел? — он проглатывает омерзительное «приполз», хотя подошло бы лучше. Ноги Дазая держат едва-едва. Коснешься — лицом в пол полетит.       — Некуда было, — языком ворочает тоже с трудом.       Желания выяснять подробности — ноль.       — Если собираешься остаться — я вытряхну все твои карманы.       Дазай пожимает плечами, но это больше походит на судорогу.       Карманы его пусты, а Чуя не знает, чего ожидал. Не думал же, что Дазай действительно заявится в плаще, битком набитом сомнительного качества наркотой. Он сам ей уже под завязку набит. С носа течет, на тумбе — остатки порошка. Наплевательское отношение к чужим вещам взращено в его напарнике вместе с тягой к саморазрушению.       Пока распятое приходом тело всхлипывает на его диване, думать выходит туго. Забить бы. Забить и забыть.       На утро он не получает ничего, кроме отсутствия Дазая. Молчание, преследующее месяцами, продолжает обгладывать кости.       До тех пор, пока краткое сообщение не выводит его из себя вновь.       «Займи денег».       Ха. Первая реакция — недоумение. Истеричный смешок, срывающийся с губ, пугает до глубины души. Чёртов Дазай Осаму просит у него денег в долг. Смешно до такой степени, что сжимается горло.       Отбить краткий ответ — дело двух секунд.       «Обратись за этим в своё ёбаное агентство».       Дазай не просит в долг. Если ему нужно, он приходит и берёт то, что хочет. Заявляет, мол, Чуя обязан купить ему выпивку. Язвительно выкручивает просьбу так, что она превращается в приказ. Никому из тех, с кем знаком Дазай, никогда не придёт в голову, что он когда-либо о чем-либо просил, даже если это происходит ежедневно. Всё его взаимодействия с обществом — дрянная игра, в которой он обыгрывает сам себя. Дазай не просит денег в долг.       Как понять, что человек пробил очередное дно? Связать его поступки в настоящем с тем, как он вел себя в прошлом. Причина — следствие, всё просто. Нет нужды работать детективом, чтобы знать, что в зависимости заложена терпимость к унижению.       Дазай является к нему в квартиру среди ночи.       — Чуя, — бормочет невнятно, будто к языку привязали груз.       Вмазанный. Господи, какой же вмазанный.       — Свалил бы в своё агентство, а? — в Чуе терпения — меньше, чем когда-либо до этого.       — Не хочу.       Никто и никогда не цеплялся за него так, как это делает Дазай. Чуя и не позволил бы никому. Дрожащие пальцы больно тянут за волосы, кислое послевкусие от дёрганых поцелуев не приносит и грамма удовольствия.       Дазай куда больше заинтересован в другого рода граммах. Да и удовольствие от страдания он давно уже не отличает. Порой Чуе кажется, что он одно принимает за другое.       В таком случае, ради чего он здесь?       — Я же сказал, меня не касаются твои попытки сдохнуть, — кусает чужую губу до крови.       — Плевать.       — Зачем ты пришёл?       — Чуя. Позволь.       А сам руками лезет под футболку, всем телом приваливается, требуя опоры. Оттолкнуть. Оттолкнуть и выгнать к херам, только бы не видеть обезумевших глаз, уже давно слезящихся от всего того дерьма, которым Дазай накачивается.       Некоторые в мафии думали, что Дазай и правда сможет существовать по другую сторону тьмы. Правда в том, что он сам был тьмой. И теперь она лезет из него наружу, не получая достаточно пищи. Чуя вообще не лучше. Если бы был — закрыл бы перед ублюдком дверь, приказал свалить нахуй и никогда больше не появляться. Если бы был — выбил бы всё дерьмо, посадил на цепь и оставил в ломке, пока не закончится рвота в желудке. Если бы был…       Но он никогда не был. Он грубо целует в ответ, прерывает бессвязную речь о чем-то вечном и мимолетном, хватает за шею, наклоняет ниже, только бы держать. Держаться.       — Последний, сука, раз.       Ложь.       Сам знает, и Дазай знает.       Знает, потому и пользуется, хотя шлюшьи повадки всегда просматривались именно в нем. Грязные и мразотно-гнилые, как в самых хуевых борделях.       Было время, когда Чуя любил Дазая и трахал только его тощую задницу. Без сожалений, раздумий и встречных чувств. Достаточно было того, что их тьма сплеталась воедино, даже если один из них никогда не отдавал себе в этом отчета. Они питались демонами друг друга, и это было сродни симбиозу. Было время, когда он ненавидел Дазая и проклинал все те дни, когда у них срывало крышу, а между ними неистово горело нечто, не поддающееся объяснению. Горело оно ярко, а вот смердело — что сожженная кожа живого человека. Да и оторвать это «что-то» было едва ли не больнее, чем обгоревшую плоть. Было время, когда наступало затишье. Раньше Чуя любил Дазая и ненавидел его же.       Теперь Чуя любит призрак, ненавидит самого себя и трахает кого угодно.       Дазая в том числе.       На диване, потому что срывает тормоза. Удерживая чужие руки, чтобы без лишних касаний. Лицом в стену, обои раздражают кожу щеки, но Дазаю, кажется, плевать. Он глаза жмурит и шумно дышит, между вдохами силясь произносить имя Чуи, как прежде, когда в самом деле получал от секса удовольствие. Вместе с яростью от внешнего вида Дазая его гложет хреново возбуждение, за которое он себя презирает. Презирает столько же, сколько убитого в хлам бывшего напарника, который стонет, будто последняя блядь. С каждым стоном и каждым толчком Чуя задает в пустоту один и тот же вопрос. Удовольствие или страдание?       — Больно?       — Нет.       А вот Чуе — да.       С каждой секундой быстрее, пока не заболит голова от напряжения. Пока не стянет внутренности тяжелый и жгучий ком, от которого после останется мерзлая пустошь из тоски и отторжения своих избитых временем и событиями чувств. Чуя хотел бы перестать думать, что раз за разом наступает на ошибки прошлого, но может только наблюдать за проваливающимся в небытие бывшим напарником. Дазай даже спит тревожно, дергает руками, судорожно выпускает воздух между губ. Нос у него теперь постоянно заложен. На то, что его тело липкое — насрать.       К утру у него болит голова и шея. Дазай кряхтит где-то под ухом, но Чуя не желает открывать глаза.       До тех пор, пока не слышит копошение в прихожей.       Цепкие пальцы, пару часов назад царапающие тонкую кожу на чужих плечах, шарят в карманах его, Накахары, плаща.       Понятно.       — Я больше не собираюсь терпеть эту хуйню.       Сперва Дазай стал просить. Хуевое начало, но можно проглотить. Чего Чуя делать не намерен, так это спускать с рук попытку воровства.       — Отвали, — безучастно бросает Дазай.       — Не могу смотреть, как ты превращаешься в шлюху, готовую потрахаться, чтобы потом спиздить деньги.       — Какая разница? Ты ведь стал тем, кто готов трахать шлюху, которая хочет спиздить у тебя деньги.       Бледное лицо окрашивается кровью, но Чуе не жаль. Ему противно и тошно, потому что Дазай прав. Чертов ублюдок всегда прав, если ему это выгодно. Даже будучи на самом дне, не отойдя до конца от последнего прихода, прав.       Чуя сбивает кулаки сперва о чужие скулы, после — о стены. Свежие обои испорчены, как, впрочем, и вся его чертова жизнь. Испорчена тем, кто этой самой жизни никогда не хотел.       Дазай теряет сознание в машине скорой помощи. Чуе глубоко похуй, потому что мерзкий голос все равно звучит в голове, даже пока неподвижное тело разваливается на носилках. Он не помнит, как вызвал скорую. Не помнит, что им сказал, но в машину его не пустили.       В один момент он снова вспоминает, что прежде часто считал себя лучше Дазая.       Пара звонков, убедительная речь, с десяток угроз — всё, что требуется, чтобы закрыть зависимого ублюдка в лечебнице. Если бы Мори узнал о таком его порыве — рассмеялся бы в лицо.       Следующий месяц он тайно наблюдает за тем, как шевелится агентство в попытках отыскать потерянного сотрудника. Чуя готов оторвать голову каждому из них. Какой смысл делать вид, что жизнь Дазая имеет значение, если никто из них не дернулся, пока тот накачивал себя всякой дрянью практически у них на глазах? Для их придурка Эдогавы не составило большого труда разобраться, куда именно Чуя засунул Дазая на лечение. Черт знает, почему тот оставил этот факт пылиться в своей голове и не раскрыл своим коллегам правду.       Чую мало волнуют детективы. Пока они не лезут к мафии, он может хоть вытирать ноги об их сраные фотографии. Искусственно отбеленные репутации не пострадают от подошв его ботинок, но вполне возможно, что им воздастся куда позже. Или они воздадут себе сами, когда поймут, что среди них гробил свою жизнь человек, без которого их контора загнулась бы ещё во времена первых крупных стычек с мафией.       Он прекрасно научен держать себя в руках. Во времена злости и отчаяния, боли и гнева. Чего угодно. Единственная деталь, которую его сломанное подобием любви сознание не могло игнорировать — Дазай. Всегда он.       Именно поэтому он оказывается возле неприметной больницы в пригороде. С виду — благостное место. Не считая забора с колючей проволокой и дюжины охранников по периметру. Накахара в курсе, что Дазай выберется откуда угодно. То, что он лично отваливал немалые суммы денег на содержание ублюдка в заточении, — слабая помеха для такого, как Дазай.       Тем не менее, вот он. По-прежнему бледный и с тусклой улыбкой, в которой Чуя может разглядеть миллионы лет боли и отсутствие прогресса.       Дазай стоит, спрятав руки в карманы. Промозглый ветер и сырость будто обходят его стороной. Дазаю всегда холодно. Охранники обходят его так, будто боятся заразиться чумой. Чуя знает, что тьма внутри Дазая не заразна. Но смертельна.       — Недолго ты держался, Чуя, — шмыгает носом.       Дазай — никотин. Его положено по собственному желанию вдыхать, даже зная, что травишься. Чуя каждой секундой нахождения рядом травится, но стоит, не двигаясь с места.       — А ты и здесь нашёл дерьма, — бессильно шипит Накахара.       Не нужно быть знатоком, чтобы разобраться в симптомах. Зависимость — тоже болезнь, но другого толка. Её можно рассмотреть в пожелтевших белках глаз, треморе спрятанных в карманах рук. В судорожной тряске жилы на шее и гадко искореженной линии рта. Дазай выдыхает сипло и говорит сдавленно, его взгляд не фокусируется на деталях. Растерянная способность видеть больше других втоптана прямо в грязь, хлюпающую под их ногами.       — Это не было проблемой.       От былого злорадства — блеклая тень. Между строк читай: сам отправил меня к таким же наркоманам, какого хера удивляешься?       Чуя не удивляется. У него ощущение, что он погружается в болото, где вместо гнилой воды — отторжение. Самого себя, своих проклятых чувств и человека напротив, смотрящего будто сквозь.       Дазаю плевать на себя и на всё на свете. Когда-то Чуя позволял себе верить, что это изменится. Вся его вера теперь сосредоточена на фиолетово-желтых синяках под глазами существа, которое никогда и ни во что не верило.       Его хлещет по щекам ледяная морось вместе с острым ветром. Дазай покачивается, как мёртвое дерево, но так и не делает попытки вернуться внутрь здания. Накахаре кажется, что он может пустить корни прямо здесь. Среди испорченных горем бледных стен, за которыми десятки таких, как он, бесконечно прогнивают. Их тела заменятся следующими, потом ещё и ещё, никогда не останавливая процесс смердящего круговорота наркоманского бреда. Любая надежда на этом клочке земли давно втоптана в остатки пожелтевшей травы, но Дазай прорастет и в таких условиях. Пустит корни, чтобы умереть быстрее, чем планировал с самого начала.       У Чуи сковывает лицо от ощущения, что он в круговороте пиздеца. Всё время мира закручивается в воронку в этой тюрьме для смертников, именуемой больницей.       — Ты не останешься здесь.       Он будет ненавидеть себя за эти слова, когда сядет в машину и сквозь ледяной ветер помчится куда-то, куда ему не было нужно. Дазай Осаму заслоняет собой любой свет, который он когда-либо мог получить. Чуе предначертано было жить во тьме и тени, потому что он ничтожно желает того, чего никогда не произойдет. Он желает никогда не хотеть, чтобы Дазай Осаму излечился от своей собственной чумы, толкающей его к трусливым попыткам остановить своё дыхание.       Тридцать четыре дня. Ровно столько жила последняя надежда Накахары на то, что он ещё способен помочь. Столько Дазай проторчал в лечебнице, накачиваясь дурью даже там, где от её последствий должны были лечить. Столько Чуя выдержал, прежде чем приполз к Дазаю, как раненая псина к своему хозяину.       Прежде он получил бы за это колкое замечание. Теперь же перед глазами только пустое лицо Дазая, в котором никаких замечаний не осталось. Незачем — он всё равно уже под кожу врос, чертов паразит. И голос его звучит у Чуи в голове, даже когда самого Дазая рядом нет.       Дазая вычеркивают из списка пациентов. Чуя хотел бы, чтобы так легко его можно было вычеркнуть из жизни. Дазай бы и рад. Иными путями.       — В последний раз? — с издёвкой спрашивает Дазай, когда Чуя вталкивает его в свою квартиру. Тридцать четыре дня. Такой срок он провел в стенах больницы, и ровно столько же ему казалось, что вот он — предел, за который Накахара не переступит.       На этот раз Чуя ничего ему не отвечает.       Переступил.       Ничтожно краткий срок требуется ему, чтобы заставить Дазая окунуться в новую порцию страданий. Ломка — вещь уродливая.       Больше Чуе не требуется задаваться вопросом: страдание или удовольствие? Все четко видно в лице Дазая, корчащегося на его диване. Три жалких дня для того, чтобы превратить призрак Дазая в его тень.       Накахара слышал в свой адрес сотни проклятий из уст тех, кто после был убит. Им самим или кем-то ещё. Ему не ново существовать под настойчивое гудение в голове, вторящее одну единственную истину. Чудовище. Он знает, что хорошим человеком ему никогда не стать.       На проклятия Дазая у него иммунитет. Так он думал, пока не услышал нечто похуже.       Мольбы.       Дазай Осаму превращается в ничто в его квартире, пока Чуя час за часом отказывается позволить ему добыть дозу. Его тошнит остатками желчи в желудке, остальную же её часть он заковывает в слова и пускает Чуе в мозг. Хуже, чем часы, проведенные в пламени порчи. Его телом тогда владел бог, а не жгучая ненависть на самого себя и неумолимая жалость к подобию человека, которого он когда-то хотел себе присвоить. Дазай сам присваивает его. Все остатки чувств, которые в Чуе еще не выгорели.       Он держит себя в руках ровно три дня. А после склоняет голову перед Боссом, сгорая от ощущения беспомощности и унижения.       — Мне нужна помощь, — его хватает на краткую просьбу.       В кабинете Босса тишина, но в ушах Чуи секунду за секундой отбивают тяжелый ритм слова, искаженные страданием. Голосом Дазая, больше не похожим на него.       — Я рассчитывал, что осторожности в тебе побольше, — Мори привычно колок и холоден. Чуя привык. Люди, которые ему дороги, только такими и бывают.       Быть может, судьба рассудила, что пламя внутри него нужно тушить таким образом. Теперь же Чуя близко к тому, чтобы потухнуть самому.       Босс не слушает оправданий. Они ему не нужны, и Чуя не старается их дать. Сам знает, что свою позорную тягу к бывшему напарнику ничем оправдать не получится. Что он может сказать? Дазай — привычка, весьма вредная. Даже смешно.       — Избавить от наркотической зависимости мои люди способны, — в конце концов кивает босс. Его взгляд стреляет в Чую разрывными пулями. — Но на твоем месте я бы не рассчитывал на благие последствия.       «…А вот зависимость от человека не лечится», — мысленно заканчивает Накахара, закрывая за собой тяжелую дверь кабинета. Благие последствия. Ну да. На такое Чуя уже давно надеяться не смеет.       Из последствий в итоге — сиплые выдохи вместе с бессильными оскорблениями, которые он получает от Дазая день за днем. Наркоту достать в лазарете мафии — гиблое дело. Подкупить персонал, что под страхом расправы от Мори и самого Чуи, — тоже.       Дазай получает малые дозы, спасающие его от разрыва сердца. Чуе даже такого не достает. Его сердце гнилое давно, а посещения палаты Дазая делают только хуже. Он заходит туда после миссий, ночами, чтобы отсидеть пару часов в молчании, пока его поливают грязью. Иногда Дазай молчит тоже, и от его пустого взгляда Чуе становится не по себе. Иногда он спит, но глаза его движутся под веками со скоростью гравитонов, прослеживая невидимые для других траектории. Траектории смертей, живущих под веками близкого к погибели.       А пригодился бы в могиле жизненный опыт?       В одну из ночей в стену летит подушка, в другую — стеклянная посуда, которую зачем-то приносят в палату медики. Чуя собирает по полу осколки, Дазай же мечется в агонии, разрывая себе кожу острыми краями стекла. Его останавливает сборище белых халатов, ворвавшихся в палату, и следить за этим — как умирать во сне. Даже будучи в шаге от смерти, Дазай силится разогнать свои страдания до максимума, так и не осознав, что от каждого пореза на его коже кровь струится и под чужими ребрами тоже.       Чуя не говорит ни слова, пока не стихают бессвязные крики и мольбы, а забывшееся медикаментозным сном тело не остается изломанным манекеном под тонкой простыней. Отзвуки стихших воплей пожирают изнутри — кислотные всплески, не признающие концепт жизни. Дрожь прокатывается по белоснежной ткани, разводы от крови на простынях напоминают ему узоры от Порчи на собственных руках.       Если бы кровавые штрихи на ткани можно было перевести в иероглифы, они бы сложились в крик о милосердии, подразумевающем под собою смерть.       Дело не в том, что зависимость сложно преодолеть, а в том, что не каждый этого хочет.       — Доволен? — спрашивает Дазай однажды, спустя долгие недели заточения в палате. Он смотрит, как Чуя молча качается на стуле, и следит за каждым его движением.       Интонация — само горе. Лицо — испещренное болезненными штрихами полотно.       — Нет.       В памяти — момент, когда всё пошло по наклонной.       «Больно?»       «Нет».       Теперь не больно Чуе.       Ему боли хватило с лихвой, а Дазаю всё мало.       А может, по наклонной всё пошло куда раньше. В момент ухода Дазая из мафии. В момент их первой встречи. В момент, когда пришло понимание, что закончить свою жизнь — единственно верное решение, даже если путь к смерти будет долог и извилист.       — Так и будешь сидеть здесь? — взгляд в потолок.       — Тебя совсем не волнует, что ты чуть не подох, правда?       Конечно, правда. Дазаю всегда было плевать. И Чуя всегда это знал. Как знал и то, что его бессилие бесконечно.       Больничные палаты вокруг — зловоние хлорки и растворов феназепама. Ничто из этого не заглушает кислоты, которой пахнет тело наркозависимого. Чуя стирает одежду после каждого посещения, но его квартира тоже полна этим запахом. Чёртов ублюдок сперва облюбовал его голову, а теперь пробрался в дыхательные пути.       Чуя курит пачку в день, только бы не чувствовать.       — Встречный вопрос. Почему это волнует тебя?       Это первый раз за три недели, когда они строят диалог. Первый раз, когда Дазай не швыряет в него вещи и не вопит о том, какое он дерьмо.       — Я бы хотел, чтобы было иначе, — Чуя смотрит в окно, за которым первая метель крутит вихри.       — Всегда говорил, что Чуя не умеет выбирать себе друзей.       — Ты нихера не мой друг, — злость накатывает волнами.       Смывай. Смывай печаль и все ебучие чувства, которые он никак не может выжечь. Он выкашливает их из легких после каждой выкуренной сигареты. С каждым глотком воздуха он возвращает их обратно.       — Конечно, — голова Дазая качается из стороны в сторону. Маятник, отмеряющий последние секунды терпения Чуи. — Так что? Тебе не с кем больше поиграть в заботу? Некого трахать? Некому выносить мозг?       — Иди нахуй, Дазай. Ты сам приходишь ко мне.       Каждый ёбаный раз. Будь то наркотический бред, или искусственно подстроенное попадание в плен.       — А ты не выгоняешь, — голова качается из стороны в сторону. Чуя не может думать. Гипнотическое опустошение вкупе с опустошающей паникой.       — Из банального уважения к прошлому.       Дазай смеётся. Сипло и гнусаво, трясущимися пальцами прикрывая рот.       — А лгать ты так и не научился.       Урод. Дазай знает, что Чуе до их прошлого — как до самой далекой галактики. Знает, что, сам того не желая, влез Накахаре под кожу и остался там, битумно-черной субстанцией покрывая органы. И проверяет на прочность его терпение просто потому, что в своей зависимости проиграл все остальные сражения. Победить того, кому не наплевать, — легче легкого, если тебе самому абсолютно похуй.       Любить Дазая — что жевать гудрон.       Чуя бесконечно травится, а отлепить эту мерзость от себя никак не может.       — Не тяжело быть таким подонком? — губы Чуи двигаются едва-едва.       — Не тяжелее, чем тебе носиться за таким подонком.       Отмерять точки, на которых должно было всё закончиться, становится самым ненавистным хобби Чуи. Точек этих — неисчислимое множество, и Дазай добавляет новые, новые, новые. Без конца.       Это ведь очередная, верно?       — Когда я умру, ты успокоишься? — не существует слов более грязных, когда тебя силком вырывают из рук гниющей погибели. Чуя может учуять её запах в каждом звуке, стекающем с чужих губ.       Вопрос, на который нет ответа. Вопрос, который принято начинать с «если», но Дазай никогда не собирался вписываться в рамки того, что принято. Память Чуи скатывается вниз по спирали, спотыкается об этот вопрос на каждом из витков. Разбивает себе нос, а потом продолжает движение. Чуя срывает заплатки забвения со своих воспоминаний: вода — в разводах от вспоротых в мясо сухожилий, тишина — издевательская, помехами влезающая между заполошными вздохами и тяжелым дыханием. Гордость — уязвлена, потому как Дазаю доставляет удовольствие её топтать. Рациональность — забыта, раскроена незримыми скальпелями, сотканными из особенно обидных фраз.       Сможет ли он успокоиться, утратив то, что уничтожает всё его существо одним своим присутствием?       Ответ будет найден за пределами мыслимого и настоящего.       — Счастливо оставаться, — он больше не роняет на Дазая и взгляда. Болезненно-белое лицо с выцветшими глазами разбивает внутри остатки самообладания. Чуя уходит, желая больше никогда не возвращаться.       Но, конечно, он приходит. Приходит в палату, которая пропитана запахом лекарств, но в которой теперь пусто. Приходит после сообщения от Босса, полученного поздним вечером неделей позже дня, когда он видел Дазая в последний раз:       «Сбежал».       Он мог сделать это и раньше, наверняка мог. Почему не стал — вопрос интересный, но у Чуи сил размышлять не осталось. Медсестра пожала плечами, боязливо сжавшись под взглядом исполнителя. Врачи развели руками. Что они ещё могли сделать? Они не тюремщики. Лекари.       В сознании — последний из дней, когда Чуе казалось, что всё ещё может быть гладко. У них на двоих тогда были замёрзшие пальцы, которые почему-то касались друг друга, и бутылка сакэ, так и не допитая. Лёд ветряного ноября искажал их лица, а дорога вдоль порта казалась вечной. Дазай тогда вещал о смерти, хотя поводов и причин говорить о ней — да и думать — не было. Он всегда так делал.       «Хватит воспринимать это в штыки, Чуя. Когда-то и ты ляжешь вместе со мной».       Сперва его прошибло отторжением. Так часто бывало в разговорах с Дазаем. Он подумал: «Что?» Звучало так, словно ни единого сомнения в двойной могиле двойного чёрного никогда не существовало. С какой стати он, Чуя, оказался частью безутешных фантазий напарника о неизбежной скорой гибели? Это даже звучало жутко: отказаться от общего прошлого, а обрести общую землю над бездыханными телами. Или общий пепел, который кто-то обязательно развеет. Затем подумалось, что его отторжение до безобразия лживое. Если Дазай действительно сгинёт, Накахара едва ли уйдёт далеко. Либо рухнет с высоты собственной глупости, когда неизбежно использует Порчу, либо погубит себя сам ещё раньше. Даже в чёртовом общем пепле крупицы его существа наверняка сплелись бы с крупицами Дазая, дабы даже после смерти существовать неотрывно целую ебучую вечность, которая никому из них не сдалась.       Чуя ничего не ответил, потому что не хотел продолжать разговор. Размышления о смерти въелись в дазаевский мозг похлеще раковой опухоли, разъели его изнутри, исказили до неузнаваемости саму суть человеческого самоощущения. Отвечать ему не было смысла, как не было смысла и думать в тот день о смерти. Но Дазай всегда о ней думал.       А теперь Дазай сам по себе — воплощение смерти. Вот ирония. Умереть, живя, не планировал. Но теперь о нём тоже никто не думает. Для него теперь весь мир — одна большая ломка, а Чуя в нём — лишь препятствие на пути к очередной дозе удовольствия.       В палате окно распахнуто настежь, но Чую пробивает внезапным лихорадочным жаром. В воспалённом мозгу бьётся одно единственное понимание, что больше он никогда Дазая не увидит. Не хочет видеть. Даже если тот ещё жив, пора прекратить каждую из точек прекращать в многоточие.       Белые стены ощущаются льдом, когда Чуя прислоняется к одной из них лбом.       Даже пройдя через чёртовы миллионы многоточий, Дазай всё равно первым из них смог остановить поганый круг. Круг, в котором они оба замкнулись. Отрицание скорой смерти, страдание, крики, лживые высказывания. Рано или поздно это должно было кончиться. И прямо сейчас кончается. Трещит по швам, но если вывернуть наизнанку — целым никогда и не было. Если собрать действительность по кускам, окажется, что Чуя — пиздец какой выдумщик, потому как его суждения никогда не были истинно верными. Всегда искажение. Под действием иллюзорных надежд, растекающихся по ледяным стенам больничной палаты. Затраханное до истощения сердце отказывается работать как следует.       Сознание, кажется, мучительно сходит с ума. Чуя знает, нутром чует, что прямо за холодным горизонтом маячит бесконечное одиночество. Одиночество, в котором ему не позволят бесконечно оставаться одному. Потому что в конечном итоге Дазай всегда оказывается прав.       Он обязательно встретит смерть. Дрожащими пальцами коснётся костлявых. Ускользающее из рук годами будет найдено. Всё, что от него останется — облезающие клочьями воспоминания в чужих головах и ледяное тело, которое поглотит огонь крематория. Чуя сам позаботится о том, чтобы его тело было сожжено. А затем случится то, о чём Дазай говорил ещё годы назад.       «Когда-то и ты ляжешь вместе со мной».       Дазай Осаму убьёт его, но не своими руками.       «Когда я умру, ты успокоишься?»       И тогда будет найден ответ.