Среди кустов можжевельника рассеивается радиосигнал

Самым противоречивым соратником на новой работе становится тишина. Днём она успокаивающая — только в кустах шуршат ящерицы, кроны дикой фисташки переговариваются между собой шёпотом листьев, и внизу о скалы бьётся море. И это ведь совсем не шум, а лишь голос природы. Здесь нет машин, самолёты пролетают высоко в небе, а гул кораблей долетает еле слышным эхом. Но с заходом солнца довольно бурная фантазия Антона подбрасывает ему картинки прячущегося за углом монстра, который молчит только для того, чтобы выбить жертву из колеи. Ещё чуть-чуть, и он нападёт, и тогда тишину нарушает собственный голос, а следом и голос напарника, доносящийся из старенькой и потрёпанной радиоустановки. — Арсений, вы спите? — Нет. Опять страшно стало, малыш? — Немного. — Тогда давай поболтаем. По правде говоря, Антону не хочется с ним болтать в последнее время. И не потому что раздражает, а потому что с каждый разом становится всё невыносимее думать над ответом, пока из динамика доносится низкий, бархатный тембр, тихий смех и обращение «малыш». Сначала, примерно месяц, он называл Антона новичком. Но позже, когда Арсений узнал, что у них разница в восемь лет, «новичок» остался в прошлом. Антон хихикал и просил не называть его по-новому, но затем привык и сильно полюбил неизменно ласковое и отзывающееся теплом в груди «малыш». — Ты дрова принёс? — спрашивает Арсений, еле-еле перебив помехи. — Или опять забыл? — Принёс… — врёт Антон. Естественно, дров как всегда осталось всего-ничего, ведь за ними надо идти в сарай, который не попадает в свет фонаря. Арсений, конечно, догадывается по шаткой интонации: — Опять не принёс, значит. Замерзнешь ведь. Позвони мне по обычному телефону, связь хреновая, но будет. Сходим за дровами вместе, хорошо? Антон крепко зажмуривается. Этот невозможный мужчина творит с ним что-то запредельно бессовестное. Возможно, другого он бы послал за столь поучающий тон, словно он какой-то несмышлёный ребёнок, но Арсений умудряется говорить так, что Антон лишь невнятно благодарит, краснея. С ним он чувствует себя не ребёнком, а защищённым. Одна палочка связи грозит не пропустить звонок, но спустя пару гудков Арсений наконец отвечает: — Малыш, ты готов? — Да. — Тогда пошли. Антон набирается смелости и открывает дверь в ночную прохладу, пропитанную запахом можжевельника. Арсений рассказывал ему, что только с опытом проходит страх ночного заповедника, и ему понадобилось полгода, чтобы полностью успокоиться. До того момента у Антона осталось три месяца, и он всё ждёт, когда же перестанет трястись от каждого подозрительного шороха. Арсений рассказывает, какой он вкусный бутерброд приготовил себе на ужин, пока Антон набирает побольше дров. — Я бы очень хотел, чтобы ты его попробовал. Жаль, что мы не можем просто взять и встретиться. И зачем он это говорит! Изверг! Антон досадливо вздыхает: ему тоже жаль. Так жаль, что иногда хочется выть от тоски. Голоса ему мало. А внешность, хоть её и описывал Арсений, всё равно складывается в мутные, неясные черты. Он хочет увидеть, разглядеть, сфотографировать его глазами. — А точно нельзя покинуть сектор вне определённого момента? — уточняет Антон уже не первый раз. И раньше Арсений сразу отвечал категорически: нельзя ни за что. Но теперь в трубке слышен лишь невнятный треск. Антон думает, что звонок прервался, и быстро, насколько это возможно с кучей дров в руках, добегает до домика, зажав телефон между ухом и плечом. — Арсений, вы тут? — Да. Прости, я задумался. Ты уже вернулся? — Вернулся. — Тогда переключись на радио. Когда Антон садится обратно за рабочий стол и включает передачу, то он весьма заинтригован. Неужели Арсений придёт к нему? Или о чем ещё он мог думать. — Малыш, я приду к тебе, но не сейчас. Примерно через три недели. — Но как? — у Антона брови на лоб подлетают. Он расчитывал на совершенно другой ответ. — Мне будут чинить или менять, в зависимости от ситуации, генератор несколько дней, и за моим сектором присмотрит Сергей. — И… Вы будете у меня… — Я могу, да. Могу пожить у тебя. Если ты не против. Волнение покалывает где-то в груди. Антон при всём своём желании не был готов. Особенно если для Арсения он всего лишь младший напарник, которому мужчина помогает не сойти с ума от одиночества. — Я… — Антон окончательно теряется. — У меня только одна кровать. Как будто всё только в неё упирается! Повисает неловкая тишина, нарушаемая только помехами. Антон изо всех сил пытается сказать «приходите», но Арсений добивает: — Мне кажется, мы бы всё равно оказались на ней вдвоём. Сразу или позже. Так что проблема ли это?.. Сначала Антон думает, что, возможно, он все-таки сошёл с ума от одиночества, и всё это — лишь галлюцинация, но Арсений зовёт его, наверное, подумав, что связь прервалась, и возвращает к реальности: — Ты здесь? — Да. — Я напугал тебя? Ещё бы. — Нет-нет, но… Вы же на что-то намекаете, да? — Антон спрашивает так осторожно, что говорит на полтона ниже. В динамике раздаётся тихий, как всегда ласкающий уши, смех, который затем переходит в спокойную речь. И почему он такой уверенный? Антон сейчас со стула упадёт от нахлынувших эмоций, а Арсений явно не стесняется своих слов. — Намекаю. Понимаешь, за годы общения с напарниками по радио я отлично научился распознавать чувства людей по их голосу, вздохам, движению стула… Чего угодно. — И всё это время вы подозревали?! — Антон чуть ли не подскакивает. Детектив тут нашёлся. — Не подозревал, а знал, малыш. И разве я не прав? — и звонко ухмыляется ещё, козёл такой… — Да вы! — пытается возмутиться Антон. Его нагло к стенке прижали. — Это немыслимо. Приходите-приходите! Посмотрю в ваши бесстыжие глаза. — А вот и приду. И посмотришь, — Арсений на том конце улыбается. Тишина снова окутывает помещение. Антон пытается спросить о другой, не менее важной вещи, но Арсений его опережает, говоря проникновенно именно то, что от него хотели услышать: — Что касается меня, то я бы ни за что не покинул сектор просто так. Я жил с поломанным генератором две недели, но не оставил свою территорию. Понимаешь, малыш? — А ради меня вы готовы? — Да. О боги. — Ну… Тогда как-то будем ютиться, — в конце получается такой нервный смешок, что Арсений улавливает сразу: — Малыш, извини, что я так в лоб. — Всё в порядке. Я, конечно, не ожидал, но, — Антон прикладывает ладонь к щеке: горячая как только что вытащенный из духовки пирожок, — я рад. И жду встречи. — Я тоже.

°°°

Все три недели Антон как на иголках. Маникюрными ножницами пытается подстричь сильно отросшие кудри, но оставляет эту затею, когда понимает, что только хуже делает. Вроде и так неплохо. В глаза чёлка лезет, но можно завязать волосы в хвост. Тем более Арсений как-то говорил, что, наверное, Антон очень милый с такой причёской. Ещё убирается. Но то и дело из-под кровати то веточка можжевельника вылезет, то засохший лист, то паук под карнизом паутину совьет. В конечном итоге получается лучше, но не идеально. — Никак не могу привести дом в порядок, — признается он за три дня до встречи. — Малыш, главное, чтобы в голове был порядок. — С этим проблема. С вами у меня не может быть порядка. Сущий бардак ещё с самого первого дня, когда тот начал рассказывать о тонкостях работы, неизменно по-доброму подкалывая. — Помните, я выпил для смелости? — с закреплением уверенности во взаимности чувств Антон наконец может об этом рассказать. — Как такое забыть… Я был в ужасе. — И я тоже. Утром из-за похмелья особенно. Но дело не в этом. Я весь разговор хотел сказать: «Арсений, а можно вы будете разговаривать не таким крутым голосом? Попробуйте его поменять, а то мне дурно». И я думал, вот, коньяк мне поможет, но я даже с ним не смог. А потом вы начали раскрываться как личность. Я даже хотел не общаться с вами, чтобы было проще, но это точно бред, и в общем потом случилось так, что я влюбился в вас, да… И… — он не планировал делать этого по радио, но так заговорился, что признание слетело с языка без тщательного обдумывания. — Скажешь мне это ещё раз при встрече? — только и спрашивает Арсений, судя по интонации, половинчато, хитро улыбаясь. — Хотя вдруг я тебе не понравлюсь. — Не будем загадывать. Вдруг я тоже вам не понравлюсь. — Сомневаюсь. И когда день встречи наконец случается, первым делом Антон как ошпаренный подскакивает с кровати из-за стука в дверь. Шаг, второй, третий, ладонь ложится на ручку двери, и та открывается, представляя в свете полуденного солнца знакомого и одновременно с этим абсолютно неизвестного мужчину. И ни в чем не соврал, ни в одной из своих черт, но Антон и представить не мог, что от увиденного будет в ступоре. Потому что Арсению волноваться точно не о чем. Разве что борода щекотать может. — Привет, малыш, — Арсений делает шаг ближе и, заведя руку Антону за спину, притягивает его для объятий. — Я очень рад встрече. — Я тоже, — Антон тычется носом ему в плечо, пытаясь прийти в себя. Сделанный ради всего происходящего хвост кажется теперь глупостью, но Арсений вновь словно угадывает мысли: — Хвостик замечательный. Как я и думал, — он отстраняется и с улыбкой разглядывает Антон, но затем смотрит в глаза совершенно серьёзно: — Как я тебе? — О нет, не заставляйте меня говорить этого. Я умру со стыда. Пойдёмте в дом. Разворачивается, проходит в дом, но за ним никто не идёт. Арсений так и стоит в дверях с громадной сумкой наперевес, и теперь Антон может наяву наблюдать за ухмылкой, которую различал только по изменённому тону. — Не зайду в дом, пока не скажешь, как я тебе. — Издеваетесь, — тянет Антон мученически. — Немного. Ладно, затащить этот шкаф в помещение точно не получится. Придётся говорить. — Прошу прощения, но вы мне пиздец как нравитесь, — для убедительности он упирает кулаки в бока, отчего Арсений смеётся: — Верю! Ну всё, захожу. — Погодите-ка, — Антон выставляет ладонь вперёд. Потому что это нечестно. — А про меня что скажете? Почему я один… Верчусь тут. — Давай я лучше покажу, — останавливающий жест Арсению преградой совсем не кажется, и он, бросив сумку возле двери, уверенно идёт вперёд, пока не встаёт к ничего не понимающему Антону почти носом к носу. Спрашивать, а что это значит, бессмысленно: тëплое дыхание ощущается на губах, а горячие ладони устраиваются на талии. — Нечестно, — выпаливает Антон, и Арсений целует его, прижимая к себе. От умелых движений губ, крепкой хватки, дурманящего запаха костра, смешанного с ментолом, и царапающей бороды кружится голова. Сердце бьётся быстро, выскакивает из часто вздымающейся груди, и воздуха становится невыносимо мало. А Арсений всё продолжает целовать, поднимая ладони к лопаткам и впечатывая в твёрдую грудь. И если сначала Антон борется с волнением, то теперь с нарастающим, окутывающим от кончика хвоста до пяток возбуждением. Через силу он отстраняется, чтобы наконец отдышаться. Арсений целует его в висок и мурлычет во влажный след: — Вот, что я скажу. — Ага, — Антон кивает болванчиком и поправляет на себе сбившуюся футболку, которую непременно хотел снять, если бы они продолжили. — Ага. — Я побреюсь, — вдруг обеспокоенно говорит Арсений, кладя ладони на щеки, чтобы их успокаивающе погладить. — У тебя всё лицо красное. Когда Антон приходит в себя окончательно, то бодается кончиком носа о чужой и признаётся: — Мне нравятся… эти ощущения. Особенно если его будут так нежно гладить каждый раз. Его целуют снова, и только когда входная дверь из-за ветра резко захлопывается, заставляя вздрогнуть, они отстраняются. И как бы ни хотелось сейчас переместиться на тесную кровать, у Антона полно безусловно важных дел. Например, обход и отчёт о погоде. Территория его сектора огромна. Настолько, что до штаба Арсения быстрым шагом идти полчаса, может, и больше. И несмотря на масштабы, каждый куст можжевельника, каждое гнездо давно покинувшей его птицы почти изучены до мельчайших деталей. Обычно он ходит на осмотр с плеером, но сегодня, как и в следующие несколько замечательных дней, вместо него будет увлечённо рассказывающий всякое Арсений. Здесь он гонял нелегальных туристов, там он спас запутавшегося в проволоке зайчишку, и самое болезненное для него — приходилось самостоятельно тушить пожар. Благо, вовремя заметил очаг в бинокль: снова нелегальные туристы принялись разжигать костёр прямо рядом с кустом можжевельника, и тот, весь сухой из-за аномальной жары, в мгновение задымился. — Каждое лето я молюсь, чтобы не случилась катастрофа. Этот заповедник для меня — второй дом. Тогда у меня еле получилось. Я успел в последний момент, — обычно бодрый Арсений поник, заботливо осматривая окрестности. — Поэтому гонять надо всех, даже с самыми адекватными лицами. Понял, малыш? — Конечно. На обратном пути останавливаются возле края скалы и заглядывают в кажущиеся бесконечными воды Чёрного моря. Здесь оно совсем не такое, как около пляжей с отдыхающими: глубокого тёмно-синего цвета, с силой бьющее волнами о камни и постоянно ворчащее о чём-то своём. Оно будто издалека предупреждает об опасности и просит о свободе от надоедливых людей. Именно таким Антон его любит. И может часами наблюдать. Когда возвращаются в дом, становится ясно, что часами можно наблюдать ещё и за Арсением. Он снимает ветровку, оставаясь в одной футболке, обтягивающей его крепкий торс, бицепсы и подтянутые грудные мышцы, и садится на кровать, чтобы отдохнуть. То и дело Антон скользит взглядом по его силуэту, пытаясь заполнить отчёт о погоде, но быстро сдаётся: — Нет. Я не вынесу… Этого, — и смотрит недовольно, намекая, чтобы Арсений что-нибудь с собой сделал. Что именно — он и сам не знает, но молодой, ранее заведённый организм не может не смотреть. А отчёт не ждёт. — Могу снять футболку, если она тебе не нравится, — Арсений тянет ткань вверх, и Антон силится не закатить глаза на его самодовольное выражение лица. Понимает ведь всё прекрасно, но продолжает издеваться. — Мне надо сделать отчёт, — умоляет Антон. — У тебя ещё полчаса. — Вы… Даже не знаю кто! На это Арсений самым наглым образом проводит руками по своим бёдрам: — Иди ко мне. Антон сначала не хочет на них садиться из принципа: тогда про какие-то там полчаса можно забыть. Но противиться желаниям в присутствии этого соблазняющего чудовища не получится даже с отчётом, дышащим в спину. Как только Антон устраивается, его задница тут же оказывается в плену ладоней, подтягивающих ещё ближе, вплотную, а губы накрывают нетерпеливым поцелуем. Арсений мнёт, сжимает, гладит отвыкшие от ласки половинки и на горячем выдохе ловит тихий, трепетный стон. Антон ëрзает, трётся грудью, дрожащей рукой лезет под футболку, и кожа обжигает ладонь. — Малыш, — Арсений шепчет в чувствительное ухо и прикусывает мочку, — ты же много обо мне фантазировал, не так ли? — Вы не заставите меня… — Тогда я попробую это сделать, — он стягивает с Антона футболку и расцеловывает ему грудь, языком обводя контур нежных сосков. — Не у тебя одного есть секретики, малыш… Однажды ты, видимо, случайно включил передачу. Расскажешь, о чем думал, пока выстанывал моё имя? — Вы ужасный человек! — Антон кусает его в шею из мести. — И не сказали мне… Извращенец… — Мне очень понравилось. — Не сомневаюсь, — Антон кусает ещё раз, но уже в плечо, пока Арсений проникает под резинку белья. Он снова поступает нечестно, но член так жаждет прикосновений, что остаётся только со стоном выгнуться дугой, когда ладонь обхватывает твёрдую плоть. — Расскажи мне, — Арсений не унимается, только ускоряет движения на члене и выводит узоры языком на солнечном сплетении. — Ужасный. — Восприму это как комплимент. Антон постанывает в потолок, прикрыв глаза, и проезжает задницей по чужому возбуждению. Он не так представлял их первую встречу. Думал, что будет неловкое чаепитие с видавшими виды конфетами, а может, и что похуже, если они поймут, что всё интересное закончилось на разговорах по рации. Арсений берёт его за затылок и притягивает к себе, прожигая голодным взглядом: — Расскажи мне, малыш. Я думал об этом каждый день. Спустя ещё один бесконечно страстный, пробирающий до мурашек поцелуй Антон наконец сдаётся. К тому же, будто специально, в знак протеста, Арсений отнял руку от члена и теперь только смотрит и ждёт ответа. — Я… Думал о том, как вы трахаете меня в рот, — признание звучит быстро и шёпотом, сквозь непомерный стыд. — Ещё. Неугомонный. — И потом… Я до последней капли проглотил вашу сперму. Черт, — Антон прячет лицо, отворачиваясь, — вы издеваетесь. — Вовсе нет, малыш, — Арсений возвращает его, взяв за подбородок. — Хочешь, мы сделаем это прямо сейчас, — говорит прямо в губы, и остаётся только неуверенно кивнуть. Антон хочет, хочет очень сильно, но навык растерять успел. Арсений поднимает их с дивана, ставит взволнованного напарника на пол и давит ему на плечи: — Садись на колени. Скрипучие половицы больно впиваются в кожу, но очень скоро это ощущение забывается из-за длинного члена с сочащейся смазкой головкой прямо перед лицом. — Как ты хочешь? Быстро? Или медленно, — Арсений ведёт головкой по нижней губе, и Антон коротко лижет её кончиком языка. — Хочу быстро и… Хочу, чтобы вы держали меня за голову и всё время что-нибудь говорили, — он отводит взгляд, но его вновь возвращают, взяв за подбородок и заставляя посмотреть наверх. — Хорошо, малыш. Ущипни меня за бедро, если больше не сможешь. Сразу после член погружается в рот на половину своей восхитительной длины. Антон обводит его языком и плотно смыкает губы, стараясь смотреть именно туда, куда ему безмолвно приказали, — только в ледяные, впечатывающие в пол глаза. Ладонь на затылке вдавливает в лобок, и Антон набирает побольше воздуха, алея оттого, что Арсений наконец продолжает говорить: — Умница, малыш. В тебе очень горячо… И ты так стараешься. Сейчас надо будет ещё больше стараться. Да? Антон кивает, и член выходит изо рта, потянув за собой ниточку слюны. Он успевает сделать глубокий вдох, прежде чем Арсений, намотав его хвост на кулак, вгоняет член обратно быстрым толчком на всю длину. — Молодец. Очень хорошо. Он вбивается снова и не даёт Антону сдвинуть голову даже на жалкий миллиметр. Всё как и было в фантазиях, отголоски которых слышал Арсений по радио. Перед глазами пелена из слез, стекающих по щекам и капающих на грудь, но Антон ни за что не попросит остановиться. Если бы не выговор из-за пропущенного отчёта, он бы просидел на коленях целый день, чтобы потом челюсть болела от любого движения, чтобы говорить нельзя было неделю. — Потрогай себя, малыш. Я знаю, ты хочешь. Антон непослушной рукой надрачивает себе, специально как можно громче издавая протяжные, сладкие стоны. Арсений хвалит, говорит, что он всё делает правильно, что он старательный, красивый и ему идёт стоять на коленях. — Я много раз представлял это. Твой умоляющий взгляд… Как я держу тебя за затылок. Но действительность намного лучше. Видел бы ты себя, малыш. Постони ещё. Антон стонет, чувствуя, что вот-вот кончит из-за этого чарующего голоса и грубо ласкающего рот члена. — До последней капли, да? Так сильно хочешь? Ты грязный. Антон заливает пол спермой сразу после этих слов. Его трясёт от оргазма, он дёргается, словно пытается вырваться, и его держат за волосы ещё крепче, продолжая жёстко и непрерывно иметь. — Малыш, мы ещё не закончили. Когда струи густой спермы выстреливают прямо в горло, Антон на грани, чтобы не вцепиться Арсению в бедро и не попросить его сбавить темп, дать передышку, хоть что-нибудь, чтобы не лишиться рассудка. — Ты даже успеваешь сделать отчёт, — Арсений смотрит плутовато и ласково гладит по голове, медленно двигая бёдрами еще несколько раз. — После него мы продолжим. Вижу, что ты хочешь. Он отпускает Антона и поднимает его, ставя на ватные ноги и придерживая за плечи. И явно довольствуется тем, что сотворил. — Думаю, сейчас ты смутишься собственного выражения лица. — Ещё бы… — двигать челюстью всё же больно. — Я, наверное, весь растрёпанный и красный. — Нет, ты очаровательный. И как я теперь вернусь к себе? Антон только фыркает на это, потому что мысль о разлуке кажется невыносимой. Захочется ходить в штаб Арсения, нарушая правила заповедника. И эти пару дней вместе, среди можжевельника и спокойствия южной природы, ему бы хотелось превратить в вечность. — Могу доделать отчёт за тебя, малыш. Ты вымотан, — Арсений нежно целует в губы и помогает сесть на кровать. — Надеюсь, я всё ещё нравлюсь тебе. — Издеваетесь?! — Немного.