Ева ни на что не годится!

Все болели за Лангу. Конечно, гонка с самим Адамом не могла быть простой, конечно, сам Ланга это понимал. Он не был готов проиграть, даже единая мысль об этом заставляла сердце зайтись в страхе, пропускать удары один за другим. Но отступать назад было поздно. Хасегава смотрит на светофор, на флажки в руках милой девушки. Стартует. Как и обычно, Адам не спешит. Закуривает сигарету, рассказывает о своих страданиях и безответной любви на поле сражения — трассе. А Ланга спешит. Срезает, даже повторяет трюк Джо — толчок от стены. Он не может проиграть, он даже думать боится, что имел в виду Адам под словами «ты станешь моей наградой». Но вот Адам беззаботно отталкивается ногой от земли. Вот он летит, подобно птице над морем, по трассе под ошарашенные возгласы: «Он догоняет!» Ланга не успевает испугаться, а тот уже его обнимает. Нагло смеётся, прижимает к себе несчастного подростка, сдавливает его ребра. Больно. Ланга жмурится, вцепливается пальцами в руки противника, желая оторвать его от себя, прикусывает губу. Скейтборд сбивается, попав в небольшой ямку. Адам смеётся, отпускает его, решив, что сегодня они обойдутся без травм и зрелища. Дорогому Сноу все равно не обогнать его. Адам всегда будет на шаг впереди. Так и случается. Ланга знает эту трассу наизусть, он силится догнать соперника, но всегда отстаёт буквально на шаг. Только один чёртов шаг. Финишную линию они пересекают с той же разностью. — Я ведь говорил!.. Сноу будет моим, — Адам красуется, пока Хасегава лежит на земле, тяжело дыша. Подходит к нему, ногой переворачивает на спину и приседает, похлопывает по бледной щеке. — Моя Ева… Моя награда. Я не оставлю тебя, не переживай. Он улыбается абсолютно нахально и поднимает подростка без сознания. Даже интересно, отчего же потерял? Так сильно ударился или?.. Испугался? Несчастный… Бедный, бедный Сноу! Но у Адама… У Адама он станет счастливым. Ланга просыпается в машине. Пахнет… Чем же пахнет? Какими-то дорогими духами и, кажется, вишней. Неужели… Он в машине Адама? Снова становится страшно. — Надо же, как долго ты спал, милый Сноу. Я уж подумал… Что ты и не проснёшься до моего дома. Что придётся позвать медсестру. Но нам это не нужно, правда ведь? Ты мальчик крепкий… Со всем справишься. Я в тебя верю, Ланга, — Айноске сидит без маски. Улыбается Хасегаве, гладит его по светлым волосам. Какой же красивый… Нежный, утонченный. Такие Адаму нравятся. Он удобнее укладывает Лангу на свои колени, гладит по мягким щекам, по груди и животу, что у того даже получается немного расслабиться. Надо же… Хасегава хмурится и пытается настроить себя на то, что с этим человеком расслабляться нельзя. Но тело поддаётся поглаживаниям, и вскоре подросток сдаётся. Закрывает глаза в надежде, что уснёт снова и проснётся дома, в тёплой постели. Он то ли засыпает, то ли теряет сознание снова, от ужасного напряжения и страха, рвущего в клочья сердце. Когда машина тормозит, Айноске выносит его из машины на руках. Заносит в дом и укладывает мягко-мягко на кровать, будто бы он принц. — Какой же ты нежный, — Шиндо облизывает губы, гладит подростка по волосам и начинает медленно расстегивать его рубашку. Тело Ланги стройное и подтянутое, без единого изъяна. Айноске не может налюбоваться, все гладит, проходит пальцами по каждому миллиметру нежного тела. Сняв с так и не проснувшегося Хасегавы одежду, Адам льёт на руки эфирное масло, размазывает, согревая, и касается ладонями груди Ланги. Смазывает и медленно, осторожно начинает массировать, уделяя особое снимание соскам-горошинам. От неизвестных касаний подросток распахивает глаза. Вздрагивает и приподнимается, отпихивает от себя Адама, но… Адам сильнее. Одним лишь движением руки он опрокидывает Лангу обратно на кровать, грозит, надавливая пальцами на яремную ямочку. И возвращается к сладостному занятию. Только теперь не боится Лангу встревожить. Льёт масло прямо на его тело, размазывает и начинает своеобразный, странный массаж. Разминает плечи, поглаживая и едва нажимая. Переходит к красноватой груди. Сжимает соски, интересуясь реакцией, давит сильнее. Хасегава жмурится от неизвестных ранее ощущений, тонко скулит, позволяя Адаму этим насладиться. Значит, он делает все правильно. Дальше руки двигаются к рёбрам и животу. На живот сильно и больно давят ладони, усердно массируя, ребра тонкие пальцы щекочут. Но совсем недолго, будто давая передохнуть. И вновь возвращаются к впалому животику. — Тебе нравится, Ланга? — Адам спрашивает таким тоном, что в голове тут же появляется единственно верный ответ. Айноске ждёт его, смотрит в светлые глаза Хасегавы, поглаживая и вдруг снова щекоча ребра. — Отвечай. Тебе нравится, как я люблю тебя? — Н-нравится… О-ох… Нравится!.. — Несчастный подросток жмурится, не выдержав, пытается спрятаться, накрывая ладонями свое тело. — Хватит, пожалуйста! Не нужно… — Но тебе ведь нравится, Ланга. Как же я могу прекратить доставлять тебе удовольствие? Айноске жмёт сильнее, особенно в самом низу плоского живота. Массирует одной рукой, второй держа тонкие ручки Хасегавы. Гладит, наклоняется даже, чтобы поцеловать чуть ниже пупка. Конечно, Ланге придётся потом потерпеть ещё. Вряд ли то ему понравится! Но всё-таки… Нужно. Не просто так ведь он стал наградой. Не просто так оказался на кровати Айноске. Тот улыбается и убирает от нежного тонкого тела руки, но только на короткие мгновения, чтобы взять еще масла. Руки и ноги ведь тоже нужно помассировать, верно? Но это уже совсем не так интересно. Айноске делает его быстро, не сильно надавливая и практически не доставляя Ланге ни боли, ни удовольствия. Потом же подростка приходится перевернуть на живот. Адам разминает его шею и спину, делает массаж пожалуй так, как сделал бы любой человек, если бы у него попросили. Совершенно ничего удивительного или извращенного. Ланга усмехается, подобрав в голове «обычный». Адам… Он абсолютная противоположность слова «обычный». Движения рук успокаивают Хасегаву, и он снова расслабляется. Вот так, совсем легко, пускай и не доверяет. Абсолютно не доверяет, но как-то закрыться или, тем более, встать и убежать, возможным не представляется. Себе же хуже сделает. Ланга вдруг напрягается, когда Адам проводит пальцами по ложбинке между ягодиц, усмехнувшись, гладит яички и раздвигает ему ноги. Стыдно. А ещё очень неприятно. Очень не хочется, чтобы… Чтобы этот человек касался его там, внизу. Хасегаве страшно. Банально страшно даже думать о том, что Айноске собирается делать дальше. Перейдёт ли он… К основному процессу? Или помучит подольше, вновь и вновь заставляя Лангу расслабляться, а потом резко скукоживаться, неистово желая забраться в крепкий кокон и вдруг попасть домой, в кровать, осознать, что это всего лишь очередной дурной сон. — Чего же хочет моя Ева? — Шиндо гладит подростка по спине, склоняется над ним, опаляя нежную светлую кожу горячим дыханием. И целует. Поцелуй куда-то в загривок выходит невообразимо нежным и одновременно пугающим до неприятных мурашек по коже. Ланга напрягается, думая… Что Адам сзади уже может его… Взять. Даже в голове трудно произнести слово «трахнуть». В уголках глаз собираются слезы. Хасегава закрывает голову руками, беззвучно всхлипывает, содрогаясь всем телом. — Моя Ева плачет? — Айноске шепчет на ушко, гладит по волосам подростка и усаживается рядом. — Неужели ты боишься меня? Ты думаешь, что я сделаю тебе больно? Ланга, поговори же со мной. Не нужно плакать, глупыш. Я не хочу тебе делать больно. Я только хочу, чтобы нас двоим было приятно. Чтобы было хорошо. Он переворачивает Лангу обратно на спину, тянет к себе в руки, чтобы… Действительно лишь обнять и погладить по голове, успокаивая. Хасегава дрожит. Ему самому не совсем понятно, от страха или от холода. А может, сразу от всего вместе? Очень может быть. Но он дрожит и цепляется за одежду Адама, будто бы забыв, что именно он хочет его изнасиловать. Айноске обнимает мальчишку, глядя на часы. Восемь вечера. Всего-то. Чужое пугливое сердце стучит в районе собственного. Такой глупенький. Он сделает Ланге исключительно приятно. И прямо сейчас, целуя в мокрую щёку и гладя по голове одной ладонью, второй он тянется вниз. Оглаживает упругую ягодицу самыми кончиками пальцев, проводит снова по ложбинке между, дотрагиваясь до сжатых мышц. На это Хасегава дёргается. Адам улыбается, чистой рукой поддевает его подбородок, чтобы тот на него посмотрел. Но мокрые светлые глазки все ещё опущены вниз. — Взгляни на меня, Ланга, — Так просто звучит, но сердце сжимается ещё сильнее. — Посмотри на меня. Ланга кусает губы, но поднимает взгляд на Адама, сглатывает тяжело, с трудом смотря в его глаза. Не понятно, чего же он хочет. О чем думает? О том, как его?.. — Какие красивые глазки, — Шиндо усмехается и вытирает его слезы, не отводя взгляд ни на секунду и даже не моргая. — Неужели я правда такой страшный? Ты так меня боишься, в самом деле? Ланга молчит. Он не знает, что ответить, только лежит прямо на Айноске и тихо-тихо дышит. Страшный ли он? Внешне совсем нет. Ланга прикрывает глаза, обратно прижимаясь к его груди, даже представляет его лицо у себя в голове. Он… Приятный. Хорошо сложен, у него вполне красивое лицо. Только душа у него совсем некрасивая. Джо рассказывал, что всё… Из детства. Ланга, может быть, и хотел бы узнать. Но страх перебивает все желания, и сил хватает только сглотнуть тяжело и не двигаться даже. — Почему ты молчишь?! Почему ты не отвечаешь мне? — Кажется, у него даже зрачки сужаются. Шиндо сжимает чужую ягодицу, шлепает неприятно и резко переворачивает на живот на кровати. — Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно? Скажи мне хоть что-нибудь, моя Ева, я ведь так желаю этого! Внутренности подростка сжимаются, когда откуда-то сзади доносятся звуки упавшей на пол одежды. Страшно. Ещё страшнее, чем было до этого, и Ланга только затаивает дыхание, чуть ли не пытаясь раствориться. — Не… Не хочу, — Ничего не хочет. Не хочет боли, не хочет, чтобы его в принципе трогали, не хочет здесь находиться. Но хочет домой. Домой, к маме, заплакать в нежных ласковых руках и никогда больше не вылезать. — Не нужно… Пожалуйста… Но между ягодиц капает холодная липкая смазка, а по комнате медленно-медленно растекается аромат вишни. Хасегава едва ли помнит что-то дальше. Определённо было больно, и в конце из него с неприятными звуками вытекало семя Адама вперемешку с излишками смазки. Резало так, будто внутрь загоняли острый нож. Но больше… Ничего. Никаких воспоминаний и образов. И Ланга лежит, вперившись стеклянным взглядом в длинные спутанные ворсинки пледа. — Ты можешь идти. С тобой было скучно, Ланга. Ты ни на что не годишься. И я больше не хочу тебя видеть! Ты слышишь меня? Слышишь?! И Ланга вроде бы слышит и слушает, но тело с трудом поддаётся. И ширинку на джинсах чуть получается застегнуть, и… Ланга так счастлив, что получается подняться. Больно. И… Домой, быстрее. Вызвать такси и домой.