Лучше, чем лекарство.

— Нет, Дэн. Я ведь сказал уже, — тёмные брови в привычном жесте хмурятся довольно строго. Так, будто Шон отчитывал девятилетнего Даниэля. Хотя что девять, что шестнадцать — кажется, в случае с младшим Диасом разница была лишь в цифре. — Но я же!... — пытается вставить свои «три копейки» подросший волчонок, вытянув упрямо подбородок. Вредный, как и всегда. Ничего не изменилось, совершенно. — Неа, — указательный палец Шона внезапно появляется прямо перед глазами младшего, начиная мелькать раздражающе туда-сюда. Нет, он, что, действительно издевается? — Да прекрати уже со мной так разговаривать! Мне уже давно не девять, вообще-то! — Всё равно, что девять. Шон, вопреки внутреннему, знакомому, раздражающему чувству улыбается в противовес, когда встречается с тёмными глазами напротив. Но улыбка спадает фактически сразу же, как и нарисовалась на лице — Даниэль снова заходится тяжёлым кашлем, хватаясь за собственную грудь от клокочущего звука изнутри, словно рыка настоящего волка, и боли вместе с тем. — Ха… Не перестаю тебе удивляться, Шон. Знаешь, ты тоже не изменился, — пытается хриплым, ослабевшим голосом парировать Даниэль, но сразу сдаётся, когда натыкается на твёрдый взгляд старшего брата с иронично приподнятой бровью, мол, кто бы говорил. — В смысле… Так мило, что даже сейчас ты заботишься обо мне так, как в детстве. — А разве должно быть как-то иначе? — Шон сильнее выгибает бровь, не сводя тяжёлого взгляда с болеющего подростка. — Нет, просто… Мы будто в прошлое вернулись, знаешь. На меня воспоминания нахлынули, — волчонок отмахивается, потупив взгляд вниз, а потом всем нутром сжимается, затаив дыхание и подняв щенячий взгляд на Шона. Ведь только на него он может так смотреть. — Я всю жизнь буду изо всех сил беречь тебя и заботиться о тебе, enano. Ты ведь мой любимый младший брат, — он приподнимает Даниэля за подбородок, большим пальцем проведя по заострённой скуле. Невозможно каждый раз не задумываться о том, насколько вырос и похорошел Даниэль. Как сильно вытянулся, возмужал, насколько же повзрослел всё-таки — хотя, будем честны, этот засранец всегда был хорош что на мордочку, что на поведение того самого ловеласа из любимых женских фильмов. С самого детства всем нравился и умел строить щенячьи глазки, когда только ему угодно, но сейчас — это было нечто. Шон не помнит, чтобы в свои шестнадцать был настолько привлекательным, красивым. Сексуальным. Даниэль словно сошёл с обложки самого крутого журнала во вселенной: уверенный, пронзающий до самых костей взгляд; глаза цвета горячего шоколада — того самого, который люди пьют в осенний период, дабы согреться и успокоиться в этой извечной суете жизни; отросшие немного, вечно непослушные волосы, так гармонирующие с тёмными глазами и смуглой кожей. Чего только стоит одна фигура! Красивое, подтянутое тело (Даниэль совершенно точно ухаживает за собой во всех смыслах, пусть и стесняется, порой, это признавать) — мечта любой, даже любого. Ну разве мог быть Шон здесь исключением? Только лишь если со стороны Даниэля, ведь только для старшего волчонок так старается. Никому больше не позволено так открыто любоваться этим молодым, горячим телом, кроме как ему. О, Даниэль, кажется, обожал самого себя, превознося, как бога, ведь самооценка у этого парня была выше крыши. Так собой каждый раз любоваться, так открыто одеваться, так крутиться перед зеркалом каждый раз, стоит лишь Шону пройти мимо — и он знает, что брат посмотрит. Обязательно посмотрит, именно поэтому в такие мгновения нужно выглядеть максимально хорошо и красиво. Сексуально. Даниэль сильно вытянулся за последние шесть лет, аж Шона в росте перегнать умудрился! Казалось, только братья успешно пересекли границу, как мальчишка стал расти не по дням, а по часам. Постоянно хотел есть, постоянно бегал и чем-то активно занимался — такое шило в заднице, ну честное слово! Шон самому себе завидует, ведь выдержка у него, оказывается, просто железная. Потому что извечное «Шон, мне скучно, сколько можно работать?!» повторялось по миллиону раз на дню. Пока Шон пытался честным трудом заработать им на жизнь, решив продолжить дело отца, Даниэль несколько лет буквально путался под ногами, умудряясь ещё Шона и к клиентам ревновать, едва ли не к каждому, ведь «Шон, ты меня совсем разлюбил! Ты чужим людям куда больше времени уделяешь, чем мне!» У Шона не только иммунитет к выходкам Даниэля появился, он вообще знатно в целом прокачался в его сторону. — Ну я ведь не холерой какой болею! Хотя… Я понятия не имею, что это и как оно там передаётся, но… Блин, Шон! Хотя бы один поцелуй, ну совсем разочек, ну? — кажется, подросток сейчас заплачет, если ему откажут и в этот раз. — Если я хоть раз чихну или кашляну, то я клянусь, что собственноручно урою тебя, — угрожающе бухтит в ответ побеждённый Шон, сдаваясь, ведь волчонок не отстанет же. На лице у больного расцветает такая яркая, живая и заразительная улыбка, — вот уж что было действительно заразительным! — что кажется, будто бы здесь болен кто-то иной, кто угодно, но не Даниэль. Будто это не он каких-то полчаса назад лежал с температурой тридцать семь и восемь, скуля и воя о том, как ему было плохо, как выламывало ему кости, и вообще, как хотелось сдохнуть. Будто не он четвёртый день подряд шмыгает носом каждые десять секунд. И без разницы, давай ему салфетки, чтобы высморкаться, или нет — насморк был просто ужасный и бесконечный. Настолько, что по гундосому голосу Даниэля было фактически не узнать, а если сюда добавить сильный кашель, который одолевает настолько, что подросток едва ли лёгкие каждый раз не выкашливает из себя при очередном приступе, то тут даже Шон будет не в силах расслышать в ослабевшем, сиплом, гундосом голосе родного брата, с которым был буквально всю жизнь бок о бок. Аж до сих пор. На самом деле, сколько бы Шон не строил из себя «строгого папочку», оба брата знали — ему плевать даже в том случае, если он заразится через Даниэля. Даже пусть он проболеет в десятки раз хуже — главное, чтобы был в порядке младший. ... Не очень мышление, конечно, но Шон не был бы Шоном, если бы не отдавал себя в постоянные жертвы в сторону младшего брата. Уж так в их семье заведено. Именно поэтому он так расслаблен, когда сухие, местами с маленькими ранками губы брата накрывают его собственные. Они настолько были сухими, что успели потрескаться, хотя Шон даже засекал — он каждые пятнадцать минут самостоятельно мазал младшему губы гигиенической, заживляющей помадой, дабы тот совсем их не испортил, пока болеет — не помогает. Хотя, если убрать отсюда тупую привычку Даниэля жрать собственные губы, то, может, оно и сработало бы. Эх. Задача Шона первым делом — увлажнить губы брата. Это в нём загорается так резко, так внезапно, словно щёлкнул внутренний переключатель какой — собственный язык медленно, с особой осторожностью и внимательностью, точно лечит, проходится по израненным губам, смачивая их слюной. Даниэль каждый раз млеет от такого невинного действия, хотя проделывали они это уже триллионы раз — по крайней мере, несколько лет каждый вечер перед сном. Этакая традиция, как, например, у бабушки Клэр читать на ночь молитвы. У братьев в Мексике свои правила и молитвы. Всё, как и обещал Шон. Руки младшего привычно опускаются на широкие плечи напротив, притягивая Шона ещё ближе. Прохладные пальцы (ведь температура до сих пор не спала до конца) дразняще ведут кончиками по выступающим позвонкам Шона в области загривка, легонько оцарапывая те короткими ногтями, на что Шон едва ли удерживается от своего вредного, но любимого жеста — укусить за губу. Да, не только младший любит кусаться, но сейчас этого явно делать не стоит, учитывая, в каком плачевном состоянии находились губы Даниэля. А так хочется ведь… Даниэль улыбается, словно читает чужие мысли — он ловит губами чужой язык, мягко обхватывая его для того, чтобы осторожно прикусить самый кончик — Шон забавно вздрагивает и открывает единственный глаз, в упор начиная глазеть на веселящегося младшего, который, в свою очередь, хихикая, тянется и кусает мочку ушка теперь, на что получает лёгкий щелбан по лбу. — Вообще-то, amigos, мы на это не договаривались, — ощущая, как прохладные, проворные ручонки младшего Диаса лезут наглым образом ему под футболку, Шон с завидной лёгкостью, не глядя, перехватывает чужие запястья, останавливая их. Явно ведь не в первый раз такое проворачивает. — А разве на такое можно договориться? — мурлычет сладко Даниэль в чужие губы, потеревшись прохладным кончиком носа о чужой. — С тобой вообще нельзя ни о чём договариваться. Это опасно, — Шон щёлкает подростка по этому носу, а потом, назло ему, отстраняется, довольно усмехнувшись. — Неа, лежать. Ладонь Шона мягко, но настойчиво толкает младшего брата в грудь, вынуждая того плюхнуться на спину обратно, отчего Даниэль аж задыхается, разочарованный этой жизнью целиком и полностью. — Но ведь!... — Нет, Даниэль. Ненавязчиво напоминаю тебе о том, что ты всё ещё болеешь. И дело не в том, что я… — Да-да, я помню, зануда, — вздохнув скучающе, подросток падает обратно на подушку, раздув ноздри и вредно фыркнув, а потом показательно глаза закатывает, натянув одеяло аж чуть ли не до лба, из-за чего следующие передразнивающие слова оказались довольно приглушёнными: — Дело не в том, что ты боишься заболеть, а в том, что мне не станет лучше. Помолчав трагично, Даниэль спохватился, резко добавив: — И если ты заболеешь, то некому нас прокармливать и содержать, ведь работаешь здесь ты, — посмотрев еле виднеющимися глазами из-под одеяло на Шона, он забавно прищурился, став похожим на ниндзю в маске. — А то, что я могу на раз-два пойти и обокрасть банк со своей суперсилой, тебя это не волнует, честный ты мой. Фу! Он показательно ведёт носом, а потом дёргает специально ногой под одеялом, подняв тем самым немного пыли в сторону сидящего неподалёку Шона, который, к слову, подозрительно затих. Ох, не к добру это… — Мм, ты закончил? Потому что, кажется, у тебя настолько поднялась температура, что мне придётся-таки вколоть тебе то сильное и болючее лекарство. Зато действенно! Сразу полегчает, Дэн, — невинно мурлычет донельзя спокойный Шон, медленно поднимаясь с постели больного. Лицо Даниэля в этот момент становится белее снега. Он аж вскакивает в постели, резко сев в ней, и округляет забавно глаза, прежде чем снова зайтись кашлем, переволновавшись десять тысяч раз. — Что?! Нет, Шон, стой! — прикусывая губу, подросток в отчаянном жесте руку вперёд вытягивает, умудряясь ухватиться за запястье брата, и сжимает его панически, встряхнув. Глазки такие жалостливые, щенячьи, смотрят только на Шона. Глазки, полные отчаяния, мольбы и страха. — Пожалуйста, не нужно уколов! Только не они! — Ха. Напомни, сколько тебе годиков? — хитро и победно ухмыляясь, Шон стоит на месте, не предпринимая совершенно никаких попыток вырваться и уйти за страшным шприцом и очень болючим лекарством. — Перестань, Шон! Т-ты же знаешь, как я терпеть ненавижу эти дурацкие иголки! Они ведь болючие! Ещё и лекарство это… Оно полдня потом рассасывается, это невозможно терпеть! Оно только хуже делает! — жалуется Даниэль, всё ещё потрясывая Шона за руку. Нет, ну правда — ему в самом деле пару месяцев назад стукнуло шестнадцать? — А как мне с тобой ещё справляться прикажешь, а? Ты умудряешься плохо себя вести даже тогда, когда болеешь. Ну что за язва у меня растёт? — вздыхая, парень опускается обратно на кровать, садясь сбоку, и тянет руку к чужому лбу, осторожно приложив свою ладонь к нему. — Когда ты научишься хоть немного слушаться меня? — Прости… — волчонок стушёвывается, отведя глаза в сторону и слабо фыркнув, а потом снова кашляет, прежде чем посмотрит на Шона вновь. — Но ты… Можешь взять выходной? Хотя бы сегодня, пожалуйста? Шон, я очень скучаю. Я знаю, что ты стараешься и прочее, но… Можешь побыть немного только со мной? Мне кажется, ты помогаешь мне выздороветь таким образом… Даниэль пытается ластиться ручной кошечкой, привлекая внимание старшего брата хоть как-нибудь, а то он со своими извечными движками умом тронется, забыв, что у него, вообще-то, младший брат есть! И прямо сейчас он болеет вдобавок, кстати. — Я побуду с тобой, только если ты обещаешь отдыхать, а не приставать ко мне, и слушаться меня. Окей? — Шон подозрительно, серьёзно щурится, всем своим видом показывая, что сейчас он серьёзен, как никогда. Да Даниэлю и смотреть не нужно — он узнает эту интонацию из тысячи. — Ладно… — сдаётся Даниэль, вздохнув, а потом, улыбнувшись, пододвигается, чтобы рядом мог улечься и Шон тоже. — Спасибо, Шон. Я люблю тебя. — А я люблю тебя, enano. Отдыхай, — ложась рядом, Шон помогает брату укрыться поудобнее, приобнимая потом ещё и его сверху. Закрывает глаза, собираясь подремать, как вдруг… — Но когда я выздоровлю, то тебе от меня не убежать, Шон! Мы обязательно с тобой ещё потрах… М-м!! — Да спи ты уже, неугомонный, — Шон резко зажимает ладонью чужой рот, перебивая Даниэля и не давая ему даже договорить, а потом смеётся, обнимая его крепче, носом утыкаясь в чужой затылок, а лодыжки под одеялом в любимом жесте переплетая. — Вот выздоровеешь, тогда и поговорим.