🏮
5 октября 2024 г., 00:03
У всех цветов есть имена и предназначения.
Например, Иволка Стеклянная на языке древних фей звучит как «caelum speculum», что переводится дословно как «стекло неба». Так ему объяснял Минхо, пока заваривал чай.
Еще есть «apricus rubus» — «солнечный куст»; «плющ-игла», который используют в медицине, но не в быту, и который, кажется, «hedera acus»; есть «lapis coron-», «coronum…», «coromus?»…
— «Coronam», — поправляет Минхо, ставит чашку и мешает маленькие серые лепестки в блекло-желтой жиже. Улыбается мягко и совсем без упрека, и Джисон, если бы и чувствовал себя дураком за то, что и с пятого раза не запомнил произношение, все равно бы растаял от одного только вида его улыбки — до того она волшебная. — «Lapis coronam», он же — «каменный венок». То, что мы сейчас будем пить. Хорошо влияет на нервную систему, тонизирует работу мозга и повышает мужскую потенцию.
Минхо двигает чашку ближе к Джисону — он помогает, протянув руки, принять нагретую кремовую керамику с завитками пара, и чувствует, как полыхает щеками. К сожалению, не из-за температуры напитка, который спешно прихлебывает самым краешком губ, а от мысли о «потенции».
Минхо же все улыбается себе под нос, мурчит какой-то мотив, заваривая свою порцию, и Джисон чувствует себя совсем уж дурачком, потому что мысли о потенции тут только у него одного, и он как школьник в пубертате, с которым сел позаниматься кто-то постарше и умнее.
Наверное, так оно и есть?
Он не совсем школьник, потому что ему уже восемнадцать, и место, где он учится — уже не школа, а магическая академия, но он такой растерянный и потерявшийся в незнакомых стенах, новом расписании и посторонних лицах, что ему кажется, что ему всего лишь одиннадцать, а то и меньше, и мама перевела его в другую школу.
Это было бы грустно и плохо, не встреть он Минхо.
Минхо старше него на два года, и в академии он как родной. Знает все повороты, лестницы, где какие аудитории, какие преподаватели не прощают опозданий, а какие опаздывают сами. Минхо знает, что обход в академии длится с десяти до одиннадцати, и что в половину двенадцатого можно безнаказанно прошмыгнуть с северного выхода на улицу, потому что его никогда не запирают (на северной стороне академии только огороженный сад; никому в голову не придет, что учащиеся будут сбегать по ночам в сад по каким-то своим неакадемическим делам). Минхо знает других учащихся, знает, где найти нужные книги в библиотеке, и знает все то, что Джисон только пытается узнать.
Джисон мог бы чувствовать себя глупым и неловким, но Минхо улыбается ему, дергая серым ушком в крапинку — и у Джисона не остается ни единого шанса.
Они пьют чай, и Минхо продолжает помогать ему с магической ботаникой. Поправляет произношение, щурится, глядя в конспекты, пытаясь разобрать чужой неровный почерк, прихлебывает чаем (волшебно-вкусным, думает Джисон. И дело тут не в магии), смеется, когда Джисон натужено вздыхает, пытаясь запомнить тридцать два названия и не перепутать слова местами, и треплет его по волосам, когда у него получается отгадать хотя бы парочку.
Минхо говорит, что это ничего — у многих проблемы с ботаникой. Просто Минхо повезло чуть больше.
— Мы же кошки, — он улыбается, медленно моргая, превращая глаза в два магических полумесяца. — Мы с пеленок знакомы с травами.
И Джисон кивает, улыбаясь в ответ. Потому что не улыбаться Минхо невозможно.
Когда они заканчивают — уже после заката, когда солнце окрасило небо в оранжево-сиреневый флаг и медленно утонуло за лесом-горизонтом — Джисон чувствует, как вспухла его голова, а глаза сушит от чтения. Даже язык — и тот отсох из-за непривычных звуков. Минхо убирает чашки, впрыгивает в кроссовки и кивает на дверь, предлагая прогуляться.
— Там сейчас свежо, и обход уже прошел, — его кошачьи уши топорщатся, и Джисон — сколько ни смотри на них — все не может свыкнуться с мыслью, какие они симпатичные. Чудесные ушки.
Наверное, из-за них он и соглашается.
(Нет. Ему просто нравится быть рядом с Минхо).
Они выходят из комнаты и крадутся по темным коридорам. Вернее, крадется только Джисон, потому что он оглядывается на каждом повороте и дергается от любого шума за окном, а Минхо только тихо хихикает, идя уверенно и свободно, и тянет его за рукав, повторяя:
— Пошли-пошли, никто нас не хватится.
Он улыбается — и у Джисона нет причин ему не верить.
Минхо толкает витражную, украшенную вензелями дверь (как и все в их академии), и выводит Джисона наружу. Воздух и правда свежий, ночной и прохладный — в академии царит вечная весна, не жаркая и нежная, и это один из поводов изучать магию, потому что Джисону тоже так хочется — создавать вокруг себя ту погоду, которую хочется.
Захотел — оказался в жарком знойном лете. Захотел — надел шарф, чтобы словить щеками пушистые снежинки из серых туч.
Но в академии — вечная весна, а Минхо ведет его в сад.
Отпирает калитку взмахом руки (Джисон думает, что надо будет тоже выучить это заклинание; оно простое, но нужна практика), ступает следом, расслабившись, потому что тихая сонная академия осталась за спиной, а в саду, среди яблонь и вишен, гуляет зефирный ветерок.
Он ныряет ему под ворот рубашки, а его рука — ныряет в руку Минхо, когда тот протягивает ее за спину.
Джисон не думает, когда идет за ним в сад. Он чувствует, как ласковый ночной ветерок уносит все его напряжение, мысли и тревоги.
Остается только спокойствие и умиротворенное, теплое чувство дома.
Джисон скучал по дому, конечно же. Первые недели особенно сильно, когда он еще никого не знал и только обживался в академии. Не то чтобы спустя полгода стало сильно проще, но зато его комната стала более обжитой, да и тишина по ночам стала не так сильно давить. А еще преподаватели перестали казаться такими страшными и строгими, и ребята на поверку оказались куда дружелюбнее, чем рисовало его подсознание.
А потом он познакомился с Минхо — и стало еще легче.
С Минхо он познакомился в библиотеке, куда пришел в первый месяц за новыми учебниками и потерялся между стеллажами. Не в прямом смысле потерялся, а абстрактно — он просто запутался, потому что не мог найти нужные книжки и пособия, и встал столбом между секцией методологии рунических обрядов и шкафом со свитками на древнетуральском языке. Древнетуральского он не знал, а руны он будет проходить только на втором курсе (если сможет одолеть первый), и ему нужно найти простой учебник по истории магии, но…
Но он потерялся и запаниковал, потому что библиотека — огромная, а люди в ней незнакомые, и он один в академии, где не знает никого, кроме своего куратора, трех лекторов и несколько семинаристов, а он так и не смог прибиться ни к какой группке своих одногруппников, и…
И там его нашел Минхо.
Там его нашел Минхо, застрявшего со стопкой учебников в своей панике, и спросил, первокурсник ли он, и нужна ли ему помощь. Джисон тогда на автомате кивнул, испугавшись непрошенного внимания, а потом незнакомый парень с непрошенным вниманием водил его между стеллажей, помогая собирать книги по списку, и даже помог донести их до комнаты Джисона.
И Джисон смотрел на его кошачьи уши, которые дергались на посторонние звуки, пока сам незнакомец перебирал корешки книг, бормоча про себя названия, и думал — вот это и правда магия.
Потому что Джисону стало спокойно.
Минхо оказался легким и смешливым, но очень умным и отзывчивым. Правда, немного дурным, потому что сам прогуливал занятия, хотя Джисону делать этого не рекомендовал.
— Я на первом курсе не прогуливал, — хвастался Минхо, закинув руки за голову и разваливаясь в кресле среди мягких декоративных подушек, — и тебе советую. Будешь хорошо заниматься — преподаватели тебя таким и запомнят, и потом никаких придирок не будет. Даже если прогуляешь пару разочков.
Минхо подмигнул ему — совершенно нелепо, криво, но Джисон рассмеялся вовсе не от того, какой он нелепый.
А от того, как ему с Минхо тепло.
С Минхо тепло даже на улице ночью, в одной тонкой рубашке, когда ветер пробирается в складки и легонько мурашит кожу нежным игривым касанием, и Джисон мог бы замерзнуть, но он не мерзнет. Сидит в саду на лавочке, под деревом с ярко-оранжевыми светящимися огоньками вместо цветов (название дерева он опять забыл, хотя и учил; Минхо на это сощурился укоризненно, а потом закатил глаза, вздохнул и рассмеялся), и дышит свежим воздухом академии, весны и жизни.
И теплом Минхо.
От Минхо пахнет теплом, и это совсем не из-за свитера или его меховых ушек. Хотя свитер у Минхо красивый, уютный, зелено-бежевый; в таком свитере сидеть бы дома, пить чай и растворяться в уютном вечере (что они, вообще-то, и делали, если опустить то, что предлогом посидеть в комнате Минхо была джисоновская ботаника).
Минхо просто пахнет теплом — и Джисон считает, что это чистая правда, не нуждающаяся ни в каких аргументах.
Они же — все-таки — в волшебной академии. И все это — магия.
Магия то, что Минхо все еще держит его за руку, а над головой у них — оранжевые светлячки-цветочки. Магия то, что в свете этих светлячков-цветочков (Джисон точно-точно вспомнит название) крапинки на ушах Минхо выглядят совершенно милыми, и каждая его шерстинка — до странного родная, а улыбка его — и вовсе такая, будто он с рождения ее знал. Магия то, что, сидя ночью в тихом прохладном саду, ему теплее, чем под пуховым одеялом у себя в комнате.
И дело тут не в волшебстве академии.
Дело в том, что Минхо смотрит ему в глаза — молча и совсем тихо — и Джисону трепещет все от горла до пальцев ног. Дело в том, что во всполохах света от оранжевых цветов, разгоняющих мрак (ого, они мигают!), глаза у Минхо сияют не потому, что они кошачьи и сами по себе выразительные, а потому что искорки в них — игривые и стеснительные, а щеки — улыбающеся-красные.
Дело в том, что ладонь Джисона в его руке — потная и липкая от трепета — сжимается сильнее, когда Минхо наклоняется к нему, прикрыв глаза.
Дело просто в том, что Джисон совершенно волшебно влюблен под «aurora pluvia» — или под «рассветным дождем», если по-простому.
Да и по сложному тоже — Джисон влюблен.
И это — Джисон понимает, он уверен в этом, улыбаясь дрожаще в свой первый, нежный, стеснительный поцелуй — самое важное знание, которое он получит в волшебной академии.
Это и есть настоящее волшебство.
