Дышать мне не нравилось

Дышать мне не нравилось.

Нравилось задыхаться словами и людьми, сигаретным дымом и тьмой.

Нравилось нырять с головой в чувства, которые всегда были полны тобой.

Нравилось задыхаться солью с морской водой или может она была из моих слёз?

Я не выбирал, наоборот, мне не нравился выбор всерьёз.

— В конце концов, я тебя не знал. Никогда. Эрик усмехается в свой стакан, который подносит к губам. Между Эриком и Чарльзом стоит стол — маленький, идеальный для шахмат. Партия, что началась, да вряд ли закончится. Какой-то разговор, который плавно перетекает с темы на тему. Спящее поместье, где только они не ложатся, просто потому что это невозможно. Как они могут разойтись по комнатам сейчас, когда есть возможность этого не делать? Когда они могут вот так просто сидеть, общаться, смеяться с несмешных шуток и неспеша проводить час за часом? Как в старые времена. Эрик отдал за эту возможность слишком многое, чтобы сейчас игнорировать её. — Ты думал, что знаешь, основываясь на воспоминаниях, что нашёл у меня в голове. — Оказывается, увидеть воспоминания мало, — выдохнул Чарльз. — Кто бы мог подумать? Они молчат, но молчание не висит напряжённостью. — Я хотел бы тебя узнать. — говорит Чарльз. — Представь, что это наша первая встреча. Что до этого самого момента ничего не было. Чтобы ты мог о себе рассказать? Эрик нахмурил брови. Ему было сложно задуматься об этом всерьёз. Эрик вместе с той рыжей девочкой собрали Школу заново, как конструктор, всего несколько часов назад. Пару дней до этого они спасли мир, уничтожив Бога. Меньше недели тому весь мир Эрика, весь центр его жизни, что он обустраивал все десять лет к ряду, рухнули. Сравнялись с землёй. Эрик мог бы уничтожить мир. Он мог бы убить каждого человека, каждого мутанта, что станет на пути. Он мог бы стать всадником апокалипсиса. Чёрт возьми, да он им стал! Эрик убил своего создателя, того, кто оказался рядом с ним ради него самого, когда это было нужно, того, кто не брал взамен, но обещал всё. Эрик сделал это ради Чарльза. Что он может о себе рассказать после всего произошедшего? — Ладно, если это сложно, то… начни с чего-то более лёгкого. — предлагает Чарльз, будто это вообще возможно. В жизни Эрика никогда не было просто. Жестоко, болезненно, несправедливо и снова жестоко — да. Просто — нет, вряд ли. Чарльз продолжил идти на уступки: — Кого ты ненавидишь? С тринадцати лет Эрик ненавидел Шоу и нацистов, убивших его мать и его народ. Потом он ненавидел федералов и специальных агентов, тех, кто лишил жизни Эмму, Азазеля и Энджел. Потом сторожевых псов возле его тюремной камеры. Потом президента, того, что шёл после Кеннеди. Первое время, когда Эрик ушёл из Вашингтона, в 1973 году, он ненавидел Чарльза и на это у него было много причин. Чарльз должен был стать смешным воспоминанием с ностальгической ноткой. Первой глупой влюбленностью, которая бывает у всех и всеми забывается. Она должна была рассеяться где-то в памяти, остаться тёплым ощущением в груди, да вот как это чувство может таким стать, если оно не заканчивалось? Все чувства и эмоции выжгли из Эрика, оставив чёрное и кровавое клеймо после его же ухода. После Чарльза ничего не могло быть, ведь ничего не осталось. После Чарльза просто появилась чёрная дыра где-то внутри Эрика, она вбирала в себя всё и всё уничтожала. Без остатка и без излишка. Увидеть Чарльза тогда, в семидесятых, было точно что вдохнуть кислород после длительного нырка в воду. Вот только и это не было спасением или облегчением. Тогда Эрик вдруг понял, что в данный момент — смотря в непривычно свирепо-голубые глаза, рассматривая незнакомые морщины на лбу, на неприятные свисающие и слишком длинные волосы — Эрик не любил его, не любил Чарльза, Эрик его ненавидел. Ненавидел то, что он так и не объявился, что ему было плевать, когда их народ — знакомых, друзей, мутантов, что должны были быть им сёстрами и братьями, — убивали, Чарльз бросил их всех и жалел себя. Он зализывал свои раны своей жалостью, он пытался вылечить свою боль обезболивающим, не замечая при этом ничего вокруг, даже противопоказания врача или подобные эффекты в виде полного непонимания происходящего вокруг. Чарльз выбрал выключить свет в комнате, где происходит геноцид его же народа и сделать вид, будто не замечает вообще ничего. А после, когда непонятный Логан всё-таки прояснил некоторые моменты для Чарльза, тот снова возомнил себя самым умным и самым праведным. Самым честным из каждого. Сделался пацифистом и едва ли не святым, заставляя Эрика ненавидеть его ещё больше. Словно до этого было мало. Эрик ненавидел Чарльза за то, что он его отпустил, за то, что больше никогда не связался. Магда — единственная, к кому Эрик мог что-то испытывать. Похоть, что переросла в нежность, в стыд и страх за неё. Беспокойство о том, что она о нём подумает, навязчивое желание вновь доказать самому себе, что его отвергнут — но этого не случилось. Она гладила его по волосам, когда Эрик на идеальном, зазубренном польском рассказывал ей о каждой своей жертве. Она внимательно слушала про каждого убитого человека, она знала все его преступления, все его злодеяния, она знала его так хорошо, как не знал никто, как не знал Чарльза. Особенно Чарльз. Эрик ненавидел Чарльза за это. Он утверждал, что знает Эрика, но нет, он лишь знал его чувства, знал его опыт так, будто пережил сам. Но в этом и было их отличие с Магдой — Магда не примеряла действия и чувства Эрика на себя, для неё Эрик начинался там, где заканчивалась она, в то время как Чарльз — телепат, и бессовестно пользовался этим, полностью искажая восприятие. Поэтому Эрик и любил её. По-настоящему, сильно, самонадеянно, самозабвенно, жертвенно, именно так, как любил Чарльза, именно так, как его ненавидел. Эрик рассказал Магде о Чарльзе в тот же день, что и о смерти своей матери. Магда снова гладила его по волосам. — Ты и сейчас его любишь? — Магда не питала иллюзий, она была слишком понимающей для этого. — Нет, — Эрик говорил это так, будто готов был убедить всех и каждого. — Я его ненавижу. Магда улыбалась странной улыбкой, которую Эрик никогда не смог бы понять. Просто Магда понимала людей, понимала Эрика и понимала его чувства так, как не понимал он сам. Ох нет, Магда была бы даже готова к тому, что её парень, а после и муж, позабудет об их тихой и спокойной жизни, что он сорвётся с места, если определенный голос в его голове вновь там появится. И речь даже не идёт о здравом смысле, Господи упаси, его у Эрика никогда не было. Когда родилась Нина, Эрик ненавидел Чарльза вдвое сильнее. Держа её на руках, совсем маленькую, чувствуя её тепло и дыхание, сердцебиение, Эрик не мог не ненавидеть Чарльза за то, что Нина не сможет учится в школе мутантов. Конечно она мутант, иначе и быть не может, иначе вышла бы такая путаница. Было бы разумно отдать её в школу Чарльза. Её бы научили самоконтролю, она бы встретила много друзей. Но она никогда не поймёт самого главного, она не сможет самообороняться, не научится ценным жизненным уроках — в Школе Чарльза Ксавьера существует некий информационный вакуум, туда не входит ничего из реального мира, там существует только жизнь, дружба и жвачка, которую вряд ли они добьются рука об руку с людьми. Эрик мог бы ненавидеть Чарльза и сейчас. Сейчас на это у него даже больше причин, чем раньше. Где он был, когда люди убивали Магду и Нину? Почему вместо него возле Эрика оказалось существо, что способно дать ему возможность отомстить, дать ему возможность отгоревать так, как Эрик умел — злостно, металлическим холодом, с железными предметами, что неконтролируемо будут взлетать в воздух. Но Эрик не чувствовал ненависти к Чарльзу в данный момент. — Мне кажется, я успел ненавидеть весь свет понемногу. Так что сейчас в этом нет смысла. Чарльз опускает взгляд на игральную доску, но кивает. Может быть он знает о чем Эрик думает — случайно или нет, но он чувствует его эмоции и самые яркие моменты. Момент, когда Чарльз спас его из тюрьмы и врезал, когда Эрик покинул Вашингтон, оставив за собой прощание, когда жена и дочь умирали на его руках, когда Эрик отказался от мести ради Чарльза. — А что тебе нравилось? В шестидесятых, до и после Пентагона, сейчас. Неважно. Эрик неопределенно жмёт плечами. — Шахматы мне нравились всегда. И ты, в основном, тоже. — Чарльз от этого фыркает, хоть Эрик и знает, что на языке телепата это означает смущение. — Нет, правда. Мне нравились твои идеи, всегда. Твой путь, твоя надежда. Я её не понимал, возможно, даже сейчас до конца не понимаю, но всё же. Чарльз вздыхает, тянется за своим стаканом. — Мне нравился бег, как вид спорта. И мастерить что-то из металла, как по мне, периодичность и концентрация успокаивает. Знаешь, Нина была очарована когда… — Эрик замирает. Его взгляд цепляется за какую-то деталь, слова пропадают от всего одного случайного упоминания. Он два раза моргает и продолжает. Он не пытается подделать голос, не пытается скрыть всю боль, что рвёт его сердце, и так измотанное и израненное на куски. Не перед кем скрываться. Уж точно он не станет этого делать перед Чарльзом. — …когда я всего одним взмахом руки мог из куска бесформенного железа сделать что-то красивое. Чарльз смотрит прямо на Эрика и ничего не говорит по этому поводу. Ему жаль? Безусловно. Сможет ли он что-то исправить своей жалостью? Навряд. — Что именно тебе нравилось в шестидесятых? Знаешь, после Кубы я много думал о нашем первом классе. У меня тогда была дурная привычка всё утрировать, по правде говоря, — признается Чарльз и Эрик знает, как иногда сложно признать свои ошибки. — И мне казалось, что если ты был неискренен в чем-то единожды, это значит, что ты лгал всё время. По поводу каждого аспекта. — Я всегда был с тобой искренним. — Эрик знает, что не следует кидаться такими пафосными фразами, да ещё и на полном серьёзе. Вот только это правда. Честная, прозрачная, единственная. Эрик не лгал Чарльзу ни разу. Недоговаривал, не говорил своих планов, не строил большего будущего, не соглашался со всеми словами. Эрик встаёт со своего кресла. Он замечает, как Чарльз цепляется за него взглядом и это вызывает некоторое разочарование к себе. Заслужил, чего уж тут таить. — Мне нравились наши разговоры. Я по ним так много раз скучал, ты и представить не можешь. Но вот в шахматы ты играешь ужасно, Чарльз, ты всё также кошмарен. — Эрик, держа виски в руке, проходит к камину. Критически смотрит на отсутствующие статуэтки или рамки на нём, задерживает взгляд на языках пламени. Тихо и печально усмехается: — Сколько же времени мы погубили, м? И сосчитать не выйдет. — Ну а что тебе не нравилось? Эрик задумался, всё также наблюдая за огнём, что медленно пожирал древесину. У них дома, в Польше, тоже был камин. Красивый. На нём стояли фотографии в рамке — Нина, Магда, Эрик. На нём стояли какие-то фигурки, которые Нина сама лепила из глины. В основном, они походили на кривоватые звёздочки и сердечки. Однажды она слепила кошку. Уродливую, с хвостом, что походил на пятую лапу, с ушами и глазами разных размеров. Абсолютно асимметричное чудовище. Жуть, да и только. Нине кошка нравилась. Поэтому Эрику тоже. Как только глина затвердела, Нина её разрисовала. Так на камине и стало стоять полностью оранжевое, странное и непонятное существо. В Школе на каминах ничего не стоит. — Одиночество. — Эрик развернулся лицом к Чарльзу. — Я думал, что перестал его испытывать в первом классе, но это не было правдой. — Я думал, мы были близки. — Дело не в тебе или в том, что ты сделал недостаточно. Я просто не умел по-другому. Чарльз замолкает, но когда всё-таки говорит, то его тон полон непонимания. — Но ведь после первого класса ты был не один. Эрик хмыкает от смеха: — Это ты про Пентагон? С надзирателями особо не поболтаешь. — Придурок, — закатывает глаза Чарльз. — Я про Магду. Смех Эрика исчезает. Кажется, Чарльз успел пожалеть, что сказал это. Хотя, зная его, то это точно сожаление о сказанном. — Она была восхитительна, Чарльз. Она была… мне кажется, таких людей больше никогда не будет. Она напоминала тебя из первого класса, только ещё более пацифична и любвеобильна. Она умела понимать. — Эрик на самом деле в восторге от возможности сказать это кому-то. Что его услышали. Что он может рассказать о Магде и его выслушают. Когда-то Чарльз не умел слушать в силу возраста и самонадеянности. Теперь же он умел и он желал этого также сильно, как и Эрик желал выговориться о Магде. — И я был с ней счастлив. Но даже тогда, вместе с ней, мне было одиноко от осознания, что всего того, что я имею с Магдой, я не смог иметь с тобой. Что я достигнул умиротворения и мира, который не был моей целью, не с тобой, как когда-то мечтал, а с ней. Это чувство было фоновым. — Я видел тебя. Я находил тебя и видел то, каким счастливым ты казался вместе с ней. Вместе с ними, — губы Чарльза трогает нежная улыбка, словно перед его глазами возникает то, что ему довелось видеть через Церебро, когда он искал Эрика последние десять лет. — Если видел, то почему не показывался? — Я решил, что для тебя так будет лучше. Из груди Эрика рвется сдавленный смешок. — Снова решаешь за меня. — Я не хотел становиться преградой для вас. А ведь я стал бы, появись. Эрик качает головой. — Почему для тебя существует всего один исход для нас? Либо все друг для друга, либо категорично никто. Чарльз не отвечает почти минуту. Каждая секунда тянется невероятно долго, жвачкой. — А разве у нас может быть иначе? Эрик, а когда у нас было не так? Эрик не находит ответа. Он выдыхает напряжение, что собралось в нём. Хотелось курить. Отчаянно, сильно. Словно эта привычка не исчезла после оздоровительного и пятизвёздочного проживания под Пентагоном. — У тебя нет сигарет? Чарльз разводит руками. — Бросил после семьдесят третьего. Это школа для подростков, здесь обязательно будут спрятаны сигареты по углам и подоконниками, но Эрик не собирается прямо сейчас героически отправляться на поиски никотина. К чёрту его. При случае стрельнет у своего сына, он выглядит как тот, кто стал бы заниматься подобным. Питер… чёрт. Эрику не хочется сейчас о нём думать. — Уже поздно, — говорит Эрик. — Стоит заканчивать. Чарльз соглашается. Они вместе убирают стол, точнее, Чарльз складывает шахматы, в то время как Эрик ставит виски в сервант. Стаканы стоило бы отнести на кухню. Эрик, думая об этом, как раз идёт в сторону выхода из библиотеки. — Когда ты планируешь уходить? — вопрос заставляет Эрика остановиться и развернуться на пятках. — Мне некуда идти, Чарльз. — Тебе всегда некуда идти, но ты всегда уходишь. — Чарльз выжидающе смотрит. Испытывает своим взглядом и своим прищуром. Когда он уйдет? То есть, когда он снова погрузится в одиночество? Когда он останется один на один со всем тем грузом, который имеет? Эрик говорит: — Я займу комнату. Не ту, в которой я жил прежде, а другую. — Чарльз вопросительно вскидывает брови. — На первом этаже. На первом этаже, где живёт и Чарльз. На первом этаже, где все комнаты и так заняты. Эрик выходит из библиотеки и относит стаканы на кухню, оставляя их в раковине. Пора заканчивать с одиночеством. Даже фоновым.

Нравилось жить ярко, как горят звёзды в ночь.

Мне нравилось смотреть в глаза, особенно в твои, они тоже светились, точь в точь.

Мне нравилось солнце и поцелуи, и счастье в улыбках, что ради тебя я губил.

И ещё миллион вещей, что не вспомнить.

Но дышать я никогда не любил.