desire

Roll the dice and play the game.

- XOXO (Kisses, Hugs)

Черные рубашки карт таро, разложенных веером, для видящих глаз не скроют ничего, но глаза каждого в комнате ожидания залиты крепким алкоголем, так что вместо попыток прочитать расклад, они играют то в дурака, то в покер, то в бридж, на ходу додумывая правила. Хрусталь стопок сверкает в приглушенном свете восковых свечей драгоценным камнем, и водка на вкус уже давно становится водой, так что пьют, не глядя и не морщась. Плотные капли воска, потеками расползшиеся по картам, то и дело липнут к одежде, раскрашивая ее мертвенно-желтыми пятнами, и кислотные вспышки неона гаснут под веками каждый раз, когда дверь в каморку открывается, впуская-выпуская тех, кто отходит покурить. Кто-то включает такую же кислотную музыку, в которой ни загадочности, присущей ритуалам, ни высокопарности тех, кто занимается ремеслом, но изломанные басы заставляют тело гудеть от вибрации. В руках Ангелины – набор младших Кубков, значения которых она не помнит, и Туз жезлов, значение которого в таро она, конечно, помнит, но какую роль такая карта занимает в их спонтанной игре в дурака, вспомнить не может никак. На плотном картоне изображена высунувшаяся из клуба дыма ладонь, сжимающая какую-то увесистую дубинку. В игре остаются только двое: она и Ариэль, у которого карт в три раза меньше. Любые попытки прочитать чужую руку заканчиваются неприятной болью в висках, и, хотя Лена Ивашина, щедро выделившая колоду, пытается всех убедить, что карты заговорены, Ангелина просто думает, что все они просто слишком упились. Влад, прилегший на кушетку в углу, и вовсе накрывается чьей-то – точно не своей – курткой и тихо похрапывает в такт музыке, изредка просыпаясь, чтобы отыграть еще разок. Но выдержать компанию коллег без большого количества водки никто из них не может, так что даже обещавшая себе сдерживаться Ангелина уже чувствует приятное тепло по всему телу. Тепло, конечно, может быть связано и с тонкими чужими руками, сплетенными замком над металлической пряжкой ее ремня, и с жарким дыханием, опаляющим ухо. Лина выигрывает в карты так же методично, как и забирает белые конверты. - Ты сейчас проебешь, - шепчет Джебисашвили, удобно устраивая голову на ее плече. - Это ты мне как медиум говоришь, красавица? – тихо смеется Ангелина, поворачивая голову, чтобы поцеловать светлые кудри. На камеру нужен образ, нужно что-то, что будет цеплять, и она выбирает отстраненность, старательно разговаривая только с Леной. С ней бы тоже не разговаривала, конечно, если бы про таро не было так интересно слушать. Но вне камер все они оказываются совершенно другими людьми – и ведут себя совершенно иначе. Лина, правда, что на камеру, что без – к людям липнет одинаково сильно. - Это я тебе говорю, как человек, видевший карты. Сдавайся, ведьма, и пойдем курить. – Она даже на перекуры ходит по очереди, то вываливаясь в обнимку с Череватым, спотыкающимся через шаг, то повиснув на шее мягко улыбающегося ей Ариэля. Свои сигареты Лина скуривает еще в самом начале вечера, так что теперь каждый раз на курилке либо стреляет у других, либо без лишних разговоров вытягивает чужую сигарету из пальцев и затягивается, оставляя на белом фильтре отпечаток кроваво-красной помады. Водку она себе тоже не наливает, так что вместо этого обхватывает пальцами ладонь Ангелины, держащую стопку, подносит ко рту и опрокидывает алкоголь залпом, касаясь губами кончиков чужих пальцев. Все пальцы Ангелины покрыты помадой. - Не проиграю, - кивает она на загадочную дубинку, изображенную на плотном картоне. – Это последний туз в игре. Все тело Лины, плотно прижатое к ее спине, вибрирует от гулкого грудного смеха, когда она трется лбом об Ангелинину челюсть. Короткие белые волосы, испорченные постоянным окрашиванием, мелкими иголками искалывают кожу, но это приятное покалывание, так хорошо ложащееся на истому от алкоголя. Длинные узкие пальцы выписывают на тусклом металле пряжки странные знаки, не имеющие никакого смысла, и Ангелина чувствует себя так расслабленно, что действительно хочет сдаться и просто пойти курить. А дальше – отпечаток помады на фильтре одной на двоих сигареты, жмущееся к ней под полами пуховика гибкое женское тело, скрытое от глаз одной только легкой водолазкой, и клубы дыма, срывающиеся из одних губ в другие вместе с дыханием. - Проиграешь, - отсмеявшись, заявляет Джебисашвили уверенно. – И здесь, и на Битве. И вне Битвы. Если есть в мире люди, которым проиграть не стыдно, то Лина точно к таким относится. В ней сочетаются непоколебимая уверенность в собственных силах, жизнерадостность человека, не боящегося ни боли, ни смерти, и развязность женщины, прекрасно о своей красоте осведомленной. И никакие подростковые вещи – плод белого порошка на скидочных картах молодых дизайнеров – которые Джебисашвили так любит носить на испытания, ее не портят. Ариэль выкладывает карту. Ангелина молча разглядывает старший Аркан, про существование которого в игре совершенно забыла, и понимает, что с изображением уродливого козла с крыльями никакая дубинка справится не сможет. - Кинь две карты, сейчас погоны дураку определим, - довольно кивает Лена. Большую часть времени, когда все играют, она наблюдает за остальными из-за затемненных диоптрий очков. Будь на ее месте кто-то другой, Ангелина бы уже напряглась, подняла бы всевозможные ментальные щиты и постаралась бы сознание от чужого внимательного взгляда спрятать. Но в Лене не чувствуется злого умысла, просто это привычка ее такая – наблюдать со стороны и не вмешиваться. Ангелина ухмыляется самым краешком губ, сбрасывая карты в отбой и потягиваясь: - Разве у меня на плечах уже не лежит дурак? Лина, конечно, не обижается, только смеется все тем же низким красивым смехом, пусть и прокуренным, и напоминает, что, может, по рождению ей и положен другой Аркан, но судьбой написано быть шутом, дураком и безумцем. Среди старших Арканов это, наверное, у Изосимовой любимый: в нем нет ни загадки, присущей другим, ни темноты - только открытость, любознательность и отсутствие всякого страха. Может, поэтому Джебисашвили так всем нравится – всегда бросается в самое пекло, не боясь обжечься, а если и обжигается, то только пожимает плечами: «В этот раз не удалось. В следующий получится». Ангелина давно уже отвыкает от того, чтобы пробовать что-то дважды, ей слишком не нравится обжигаться. - Курить-то пойдешь, Ге-ля? – с придыханием спрашивает Лина. – Или боишься со мной наедине? - Что же ты такое планируешь со мной делать, девонька, что мне должно быть боязно? - она аккуратно накрывает чужие ладони своей, с удовлетворением чувствуя, как довольно гудит Джебисашвили от этого простого жеста. На это никто больше не обращает внимания – все к чрезмерной любвеобильности Лины давно привыкли. - Цыганский поцелуй знаешь? – чужие узкие губы неожиданно касаются самого уголка рта, дразня, когда Лина поворачивает голову. – Вот так курить будем. Лена, собирающая со стола карты, чтобы потасовать колоду, смеется: - Мне казалось, это называется «курить паровозиком»? Губы скользят по щеке к уху, прихватывая тонкую нежную кожу у самой мочки, и изгибаются в очередной усмешке. Всего на мгновение Ангелина чувствует, как проходится по самому краю уха влажный теплый язык, перед тем, как Джебисашвили отстраняется, опьяненная то ли близостью, то ли водкой, и внимательно смотрит прямо в глаза: - Курить паровозиком – это нихуя не романтично. – И расползается чернота зрачка в чужих глазах, когда Лина переводит взгляд ниже, к приоткрытым в усмешке губам. – А я хочу по всем правилам. Иногда кажется, что дай этой женщине волю – и она при всех не постесняется схватить Изосимову за руку требовательно и направить туда, где больше всего хочется. У любви Лины к вниманию нет никаких границ, да и у самой Лины никаких границ тоже нет и в помине, поэтому и гладит так жадно руками, и говорит громко, не скрываясь. С любым другим человеком это Ангелину бы смутило, но с Линой почему-то только раззадоривает. Ей все хочется толкнуть сильнее, проверить, действительно ли та на все готова. Поэтому она цепляет острый подбородок пальцем, заставляя приподнять голову: - Разве ты умеешь по правилам, милая? Сегодня ничего не будет. Ангелина не собирается отвозить к себе в съемную квартиру пьяную женщину, чтобы та потом заснула посреди всего у нее на руках, - это противоречит самой идее отвезти кого-то к себе. Но напряжение, искрящее между ними, похоже на приятную пытку: как будто кто-то специально задевает оголенные провода нервов, заставляя кожу гореть. Ей нравится, как Лина одновременно и не требует ничего, и требует всего. - Умею, - ухмыляется Лина, и розовой вспышкой проходится язык по белоснежным зубам, тут же прячась за ними. – Просто не по тем, о которых ты думаешь. Мы курить-то пойдем, ведьма, или дальше пиздеть почем зря будем? И встает, не оглядываясь. Знает, что Ангелина поднимется следом, сколько бы ни спорила, и от того, что эта женщина знает о собственном влиянии на других людей, Ангелине становится невыносимо жарко. Пусть кто-то другой хочет молодых и испуганных, которых надо убеждать в собственной значимости, ей слишком нравится ощущение взрослой уверенной в себе женщине, берущей все, что ей положено по праву. От Лины даже пахнет уверенностью: это тонкий шлейф, скрывающийся за тяжелым парфюмом, отдающим ароматом жженных покрышек и лесным пожаром одновременно. Верхнюю одежду Джебисашвили не берет. На курилке ожидаемо пусто и холодно, и они устраиваются в самый угол под навесом, чтобы скрыться от проливного дождя, барабанящего по бетонному настилу. Ангелина, так и не застегнувшая свою не по погоде длинную куртку, призывно раскрывает полы, позволяя Лине прижаться к ней и спрятаться от ветра. В своих массивных ботинках Джебисашвили оказывается чуть ли не на голову выше, и Ангелине приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть ей в глаза. - Пачка во внутреннем кармане. - Поближе к сердцу носишь? – ухмыляется Лина, но ненадолго отстраняется, чтобы выудить из куртки мятую пачку вишневых Chapman. Ветер, тут же влетающий в узкое тесное пространство между ними, заставляет Ангелину поежиться от внезапного холода и, положив ладонь на костлявые лопатки, втолкнуть Джебисашвили обратно. Хриплый смешок, вырвавшийся из чужой груди, омывает сердце странным теплом. Сигарета и правда одна на двоих. Ангелина смотрит в светлые глаза напротив с испытывающей улыбкой. Где-то под дугами ребер мерно и спокойно бьется сердце, не собираясь сбиваться в тахикардию, но расползающееся по всему телу тепло говорит достаточно красноречиво. Между ними нет больше расстояния, и пар, вырывающийся от дыхания, клубами растекается по коже. Лина не спрашивает разрешения, не спрашивает о чувствах – она вообще ничего не говорит, только задумчиво цокает языком, прежде чем прикурить и затянуться полной грудью, а потом опускает голову и буквально врезается губами в губы Ангелины. Не спасовала, значит. Это не поцелуй. Нет никаких движений, только устойчивое ощущение от прикосновения кожи к коже, и Ангелина вдыхает чужое дыхание вместе с дымом, затягивающим легкие. Почему-то это оказывается интимнее любого поцелуя в ее достаточно долгой жизни. Со слабым пьяным смешком она думает, что, может быть, это потому, что убивать свой организм вместе с кем-то – действительно интимнее любого другого действия. Это не поцелуй, но обещание того, что не сегодня, не завтра, но рано или поздно они окажутся в съемной квартире, запутавшись друг в друге, и искусанные губы будут гореть огнем синяков. Если закрыть глаза, то она может даже почувствовать терпкий мускусный запах, который растечется по их обнаженной коже, может увидеть, как собственная ладонь накроет чужую шею и надавит на точку пульса, может услышать рваный стон, который за этим последует. Это не поцелуй, это раскрытые ворота чужого сознания, потому что Лина втягивает ее внутрь так же, как Ангелина втянула ее в себя, закрывая курткой от ветра. Это короткое мгновение узнавания, когда перед Ангелиной как на ладони оказывается все, что делает эту женщину той самой Линой Джебисашвили. Лина отстраняется. На губах остается липкая матовая помада со сладостью вишневого фильтра.