505

      Она возвращалась туда всякий раз, стоило закрыть глаза. Воображение играло с ней неплохую шутку, вырисовывая узоры, очертания чужого тела, выгибающийся силуэт, спрятанный под полупрозрачной вуалью, её извивающуюся тень. Она могла вызывать этот образ каждую ночь, просыпаясь под утро такой опустошённой, такой больной. И каждый раз Рио обещала себе, что этот последний. Но после, всё труднее было её отпустить.        Она не могла вспомнить, когда именно это началось. Возможно, когда она услышала её голос. Или, может, в тот момент, когда Агата посмотрела на неё так, словно знала всю жизнь. Когда-то они таскали соломинки друг у друга, оставляя на память, ведь не было того, что можно было сохранить. Теперь ей пропитано всё. Она помнила её запах деструктивно. Он жил в её подкорке, отравлял тело, лаская душу. Рио слышала её тихие шаги за спиной, но оборачиваясь, глядела в зеркало. Собственная улыбка ранила не меньше остренького ножа. Она так и не привыкла к тому, что прикосновения, которые она ощущает во сне — фантомные.        Агата — огонь. Не коснуться, не зажечь руками. Но стоило его потушить хоть раз, и вместо него проглядывались угольные шахты. Её вечно горящие глаза сейчас излучали лишь боль и печаль. Там было пусто, в них больше ничего не жило, а если и жило, то было обречено.        Рио ненамеренно превратила любовь всей своей жизни в груду рассыпающегося пепла и не знала, сколько сама продержится наблюдая, как что-то дорогое её чёрному сердцу медленно ломается её же руками. Как случилось так, что всепоглощающая любовь, что однажды казалась смыслом всего, просто взяла и залила себя водой, рассыпалась карточным домиком, песком сквозь пальцы?       Чем дольше держишь пламя, тем быстрее оно потухает.        Оставалась разъедающая внутренности пустота, заполнить которую не в силах ни одна магия. Таких заклинаний просто нет. Нет зелья для излечения души. А над их главой неизменно значилось «Уже поздно».        Она чувствовала, как пальцы начинают обжигаться, даже если пламени почти не осталось. Лишь угли того, что когда-то было между ними, теперь они медленно догорали. Осколки прошлого, такого близкого и живого, превращались в картонные.       — Разве ты не хочешь меня в лучшей форме?       Мгновение Рио молчит. Она не может отвести взгляд, так нечестно. Не тогда, когда Агата смотрит на неё вот так. Этими глазами. Произнесёт хоть что-то, это будет концом. Слова всегда были её оружием, но сейчас они превратились в пустые звуки. Сейчас воспоминания казались такими далёкими, почти несуществующими. То, что когда-то служило им спасением, теперь превратилось в приговор.        Она не понимала, чего Агата ожидает. Разве можно было остановить то, что настолько срослось, прижилось, стало её частью? Можно ли вырвать лёгкие, которые всякий раз перехватывало при её виде, если они важная часть организма? Можно ли пожертвовать водой, ради жизни? Умрёт ли тело, если испепелить его душу?..       Она не могла без неё. Сердце для неё билось, а без неё — его будто не было вовсе.       Всё, что осталось, нужно было высказать, но что она могла сказать? Как объяснить эту боль, когда каждое слово рискует разрушить их до конца? Как она может поддаться на искушение, когда однажды уже заклеймила себя чумой?        Агата больше не горела, лишь пускала искры, то тут, то там, игралась. Она вся состояла из боли, пропитывалась ею, готовая однажды вылить всё из себя, выжать, как мокрую тряпку.        Но разве из искры не рождается пламя?       Рио помнила каждое прикосновение, обжигающее, оставляющее шрамы, но такое приятное, почти до тошноты, до воскресших чёрных бабочек. Даже сейчас, когда всё прогнило и выцвело, одна её часть всё ещё желала её. Протянуть руку, податся навстречу, коснуться, обнять, не отпускать. Это желание — опасное и разрушительное — могло запросто поставить Рио на колени. Она бы осталась даже если Агата будет её ненавидеть. Она останется даже с её руками на шее. Даже если прийдётся заставить сердце цвести.        Грань, на которой они балансировали, грозилась рассыпаться от прикосновения. Каждое мгновение с ней приносило физическую боль, но игра уже началась, сдавать назад — правилами не предусмотрено. И хотя Рио знала, что они давно потеряли равновесие, всё, что казалось вечным, теперь лишь грозило свести их с ума, разрушить до основания. Её магнитило к ней. Если не телом, то существованием. К этому взгляду, к этим рукам, теперь потухшим глазам, её коже, податься навстречу к тому чувству, что заставляло её снова и снова возвращаться, даже когда всё уже давно кончено.       Хватка на шее давила сильнее, но Рио самозабвенно хватала чужое запястье, мысленно запрещая останавливаться.        Она знала её огонь на вкус, знала его силу, и как он способен сжечь до костей, но это никогда не отпугивало.        Каждое мгновение рядом, каждая улыбка или взгляд, резали словно нож, который медленно скручивался внутри, заставляя Рио мучительно осознавать свою неспособность починить сломанное. Она боялась разочарования в чужих глазах. И если раньше его отголоски там появлялись, то сейчас наигранная дешевизна прятала всё под бездной пустоты. Страх упасть ниже отметки был сильнее, чем желание провалиться в неё. Нож крутился внутри, но приносил больше облегчение, чем вред.       Рио была напугана. Но не ядом их близости, не тем укусом, что всегда приходил с ней, а тем, что сама эта связь могла исчезнуть. Укус был не страшнее лая — привычная боль, к которой они давно привыкли. Страх был на поверхности. Её могли прочесть, словно открытую книгу, если бы захотели. Но кто в здравом уме захочет начинать сначала? С ней-то?..       Воспоминания играли в салки.        Рио могла ненавидеть её лишь за то, что не может её ненавидеть. Она желала видеть Агату горизонтально, на своей стороне постели, с непослушными руками, что сейчас так часто нервно рассекали воздух. А вместо этого забавлялась тем, что та потерпела поражение, оставшись ни с чем. Яд буквально сочился из неё, готовый расплавить их. Она злорадствовала Агате на зло, потому что это чувствовалось лучше, чем падать на колени, моля о прощении. Рио видела в ней слабость, и это осознание пьянило, соблазняло превосходством. Ей, кажется, уже давно пришлось сростись с мыслью, что собственная ненависть была сильнее, чем любовь.        Что случится, если то, что делает тебя слабой, беспомощной и разбитой будет наконец задушено?        Ненависть рождалась из бессилия.        — Агата.       Злость копилась в ней годами, мариновалась, становилась сильнее. Рио жила с ней, словно с неизбежным попутчиком, не имея способности освободиться. Она позволяла этому чувству расти, заполняя пустоты там, где когда-то была любовь.       — АГАТА!       Так ведь лучше, верно? Если все умрут. Горы трупов, которые вечно остаются за спиной — обычный понедельник. И эта внезапно бурная ярость — не новая, не спонтанная. Агата грозилась снова напомнить ей, кем она является, и сделать это намеревалась самым гнусным способом, и Рио была в бешенстве от мысли, что отравляющая сказка закончится вот так — по чужому сценарию. Она убьёт её сама, собственными руками, не каким-то блядским ядом. Без жалости, без сожалений. Но не сейчас, не тогда, когда её ненависть так слаба.        Рио почувствовала, как бледно выкрашенные ногти впиваются в кожу. Внутри всё кипело, пульсируя болью и гневом, таким холодным. Впервые стеклянным.        Но она мгновенно рассыпается, стоит увидеть её слёзы.        Вся ненависть, годы злости, желание впиться зубами в её глотку, вся решимость размывались, превращаясь в мелкие осколки, которые Рио больше не могла склеить, перемотать скотчем.  У Агаты получилось пустить по ней трещину. Что-то внутри надорвалось, резануло остриём лёгкие, крутанулось обратно, к сердцу. На лице проскочило неверие, захотелось сморгнуть, чтоб обмануть глаза.        Разве она всегда так смотрела?        Так потерянно, так выжжено, так надломленно. Столько боли, что она могла запросто испепелить Рио на месте. Не было никакой надежды, не было жизни — лишь агония, серость отчаяния и разрывающая душу пустота. И Агата один на один с этим, вот-вот готовая просто сдаться, поддаться на давление, позволить закопать себя под толщей печали, что столетиями собиралась кучками. Она почти на пределе.       Сердце Рио пропустило несколько ударов, а затем зашлось по новой, завелось, оглушая где-то в висках, где-то на периферии, окутанное стальной проволокой. Ощущение тоски, сшибаемой с ног боли, прижало её к земле. Колени коснулись половиц, всколыхнув что-то, что всё это время намеревалось себя усыпить.        И только на самых задворках сознания Рио распознала страх.        — Агата?       Слезы с чужих глаз хлынули сами собой. Сдерживаемые годами, подавляемые гордостью.        Рио вздрогнула, машинально подалась вперёд, схватила её, прижала к себе и ничего не сказала. Горло сковало горечью от подступающего комка.        Всё зря. Самообман легко разрушить, когда любовь всей твоей жизни вянет на глазах. Её захлестнуло волной нежности. Не отпускай, никогда не отпускай. Разожги, удержи тлеющие угли. Не дай ей снова расколоться. Пусть она будет твоим содержимым, даже если оно будет переливаться через край. Не дай её коснуться, защити от боли, уведи от края, забери навсегда и огради если придётся, даже если от самой себя.        Агата всхлипнула над её плечом, и Рио ощутила, словно что-то снова разрезало её надвое. Чувство вины прошлось по венам, едва не расплавляя их. Это была она. Всё это время. И она платит самую большую цену.        Агата не заслуживала этого. Не заслуживала быть сломленной из-за любви. Рио чувствовала, как осознание давит на грудь, заставляя её задыхаться. Любовь должна была быть спасением, но вместо этого стала причиной боли, истощения, едва заметных трещин.        А сейчас, когда всё уже разрушено, Агата держалась за остатки себя самой же, плакала в её объятиях, и Рио не знала, как это исправить, где продать душу, кому заплатить. Она могла бы бросить всё на алтарь, если бы это могло дать хоть малейший шанс что-то исправить. Она не хотела, но ей пришлось, и ничего с этим нельзя было сделать. Это её сущность, это её проклятие. И она будет расплачиваться, когда её потеряет. Боль, с которой Рио придется жить после, вряд-ли могла сравниться с той болью, с которой она живёт сейчас. И эта боль не её. Хотя пронизывала насквозь так сильно, что видны были кости.        Агата сжала её одежду между пальцев, заставляя почувствовать, как плечо медленно намокает. Она закричала куда-то в складки её кофты, одновременно заглушая и выпуская боль наружу.        — Ты в порядке, — заверила Рио. Но звучала она беспомощно.        Ну да, конечно. Как будто слова могли зашить глубокие ссадины. Слова могли сделать их ещё глубже, создать новые, иногда убить. Поэтому Рио закусила губу, смаргивая подступившие слёзы. Она их не заслужила. Она держала Агату в своих руках, гладила по волосам, успокаивала — неясно кого в первую очередь, себя или её. Вся ненависть в ней заткнулась, испарилась, любые её отголоски были собственноручно задушены.        Холодная дрожащая рука коснулась её плеча, и Рио инстинктивно достала нож, разрезая им воздух.        Джен измученная и напуганная не меньше мялась рядом.       — Она нужна нам, — сказала тихо, словно боялась спугнуть, вызвать дискомфорт. — Если не хочешь, чтоб Агата умерла…       Взгляд Рио приобрёл яростный острый оттенок. Об него можно было запросто порезаться, если вовремя не увернуться. Да разве она могла? Отнять жизнь, забрать её у себя самой же? Земля ушла из-под ног. Обжигающее дыхание вспороло ей лёгкие. У неё не хватило бы сил её потерять. Рио стиснула зубы так, что они заныли. Внутри разливался безумный страх, превращающий её чёрное бьющееся для Агаты сердце в кусок железа. Она не могла её потерять. Не так. Не после всего.       Она вслушивалась в успокаивающийся плач, вспоминала её потускневшие глаза, чувствовала судорожно сжимающиеся пальцы, цепляющиеся за её одежду. Как можно забрать жизнь у той, кто уже наполовину мёртва?        — Говори. Что тебе нужно?       Джен примирительно отступила.        — Волос. И… вы двое. Вот там.       Ей будет больно — видеть её каждый день такой. Что-то будет сжирать её изнутри от чувства вины. Она не сможет жить спокойно, никогда не будет спать. Она будет мучаться зная, что сделала. Она станет её тенью, её опорой, защитой от всего, что могло бы её ранить, даже если сама не сможет справиться со своими демонами. Каждый раз её сердце будет чернеть всё сильнее, разлагаться быстрее, но она никогда её ни о чём не попросит. Права не имеет. Она изведёт себя до истощения, но позаботится о том, чтобы Агата никогда не была в таком состоянии. Потому что на самом деле есть единственная вещь, которую она всё же в ней ненавидит.        Её слёзы.