Какой садовник такой и сад.

Рыжий парень встаёт под струю горячей воды. — Пора помыться... — отчаяние еле-еле слышно в его забитом в угол голосе. Он не помнил, когда залезал в душ целиком, на протяжении двух или трёх недель помнил только когда ноги начинали прилипать к полу, начинал ходить в носках, а когда и носки, то приходилось мыть пол. Строго в тех местах, где чаще всего ходил, спустя рукава, и в душ заодно залезть, чисто ополоснуться. И голову помыть... она была слишком сальная для того, чтобы с ней справился сухой шампунь. Не любил он это чёртово место. И сам усложнял себе жизнь: мог потратить минут 10-15, действительно просто намылив себя и смыв пену, теперь же этот обряд займёт порядка часа. Рэн смотрит на себя: слишком противно. — Кажется, я пришёл сюда не для того, чтобы помыть полы ещё и здесь. — говорит он как главный герой какой-то бродилки, намекая на точто содержимое его желудка (а именно желчь) сейчас распластается по полу.

Почему он сказал это вслух?

Визуальный шум.

За закрытой дверью в ванной комнате всё ещё слышен типичный конфликт "домашнего" сериала.

Нужно заострить своё внимание хоть на чем-то.

Даже на чём-то отвратительном, как на своём голосе.

Поспешно снимая всю одежду, тот залезает в ванную под сбивающую с ног струю душа. Достаёт какую-то банку со скрабом, который и не думал заканчиваться, он остался ещё с тех времён, когда они жили вместе с ним. В разуме появляется вспышка, даже россыпь помехов, разноцветных, как в старых телевизорах, когда телепрограмма «мертва». Истощавшие, бледные пальцы руки черпают субстанцию с запахом мыльного кокоса и масляной структурой с крупицами соли, те с отвращением проходятся по телу, по которому растекается холод, как в лава-лампе. Огранённые, острые ключицы, кадык, слишком хрупкие плечи, тонкая шея, грудь и торс - на них всех есть россыпь веснушек и сыпь похожая на прыщи, особенно на плечах, оставаясь выпирающим, покрасневшим пятном. — Ужасное тело. — твердит Миллер себе под нос, пытаясь сконцентрироваться на неровно текущей воде по всему отвратительному. Парень берёт старую, залежавшуюся мочалку в руки, капает сладко пахнущий гель для душа на неё и жёстко проходится по области груди.

Чувствуешь себя грязным...

Слишком грязным...

Точно работаешь на панели ради удовольствия. Точно каждый раз пожимаешь руку педофилу зная об этом. Точно окунаешься в неоправданную грязь с головой, всё ещё считая себя достойным человеком. Всё тот же отвратительный, избитый маршрут рук:

Талия, впалый живот, чётко выпирающие ребра, грудная клетка, огранённые, острые ключицы, хрупкая шея... Слишком хрупкая.

Её можно сломать, возможно даже следует.

Всё ещё грязный.

Всё ещё болит голова и бок.

Всё ещё болит пропитанное смолой сердце.

***

Грязн-

В говорящие правильные слова губы жадно вгрызаются, в какой раз ведя в спальню, открывая дверь не размыкая руки на талии и отбрасывая на кровать. Рыжего парня страстно валят на постель оголодавшие руки, закончив дискуссию по поводу их неправильных отношений. “Неправильных” Ричард бы поставил в огромные, жирные кавычки потому что так было только по мнению автоматона, с чьим мнение он предпочитает не советоваться, отец так и делал. Всё тупо зашло в острый тупик со стороны брюнета, он накалывает длинные шипы на воротник, удушая. Уже никакие аргументы не шли в его пользу, всё шло к неизбежному.

К извинениям.

Мерзкому, не нужному и ничего не значащему раскалённому чувству слабости и покорности.

Унижению.

Стоя на коленях, с кровоточащим и ноющим носом, нужно было произнести “прости”, а после пощёчины, жгучей щёку, ещё добавить “я больше так не буду”. Обязательно.

Придя поздно.

Набедокурив и снова сломав сценарий этим никчёмным железкам.

Попав в порочный круг выплёскивания злобы и чувства собственного бессилия.

“Я больше не буду этим заниматься.”

Я больше не буду извиняться перед этим тираном…

Эти слова можно было бы прочитать мелким шрифтом в тёмно-карих, живых глазах Трумана. Если знать его историю жизни конечно.

Узнав его сценарий.

— Ричи, мы не договорили… — размыкая поцелуй, Рэн понимает, что что-то не так, хотя и в какой-то степени привык к такому окончанию всех его попыток решить вопрос по поводу их вечных ссор.

Либо уход брюнета, либо секс, не дающий ничего.

Третьего не дано.

Тот смотрит на нависшего над его тушей Трумана, растягивающего пуговицу на джинсах и ширинку. Только после того, как с ног Миллера слетают брюки чуть ли не в другой конец помещения из-за давящей страсти на невысокого юношу, тот чуть ли не мурлычет, гладя Рэна по торсу, давая понять, что выбора тут нет: — Давай после продолжим, я просто по тебе так соскучился, коть, ты же знаешь я тебя люблю, —тошнотворные, лживые фразочки раздирают горло, пропитывают его жгучее нутро желчью. Но также, по необъяснимой причине завязывая ноющий, зудящий узел, туже заставляя предпринимать попытки справиться с возбуждением. Вместе с приторно сладкими фразочками шаловливые руки стягивают нижнее бельё с себя, а после и со своего парня, оголяя аккуратный лобок.

Он всё равно не откажет.

Это просто живая секс-кукла.

Ричард об этом позаботился.

— Обещаешь? — рыжий чуть хмурится, опуская брови и взгляд, доверие колеблется на конце тонкого лезвия, постепенно срезаясь. Ричард лживо кивнул, добавляя: — Мы обязательно обсудим это, только пожалуйста, выеби меня, —громкое заявление, каким часто любит разбрасываться брюнет, будучи на грани сексуального напряжения. Он наклоняется к старой прикроватной тумбе и извлекает оттуда полу-пустой бутылек с лубрикантом, с особым удовлетворением глядя на застывшего, как при перезагрузке, старшего. Просьба, сказанная чуть ли не шёпотом, запрограммирована в коде как приказ, меняющий даже характер, а для самого автоматона это звучит как “помощь”, помощь, которая на данный момент необходима его любимому. На смуглую ладонь выдавливается липкая жидкость с еле уловимым ароматом клубники, в меру жидкая и прохладная, как раз самое то. Ещё небольшое количество выливается на член рыжеволосого, распределяясь по всей длине ладонью, доставляя прохладные, но приятные ощущения. Пару движений вверх-вниз сидящим на краю постели Ричардом, и половой орган поднимается, твердея, неудивительно — чувствительность повышена. Не долго думая, Ричард присаживается верхом на Рэна, учащенно дыша. Желание горит внутри, прожигая все мысли насквозь.

В конце концов, это не насилие.

Насаживается, резко и до конца желая получить всё до последнего вздоха после недели ебучего одиночества. Приятная, жаркая наполненность давит на мозг, заставляя бедра двигаться, в особенности улавливая подкачивающие тазовые толчки и сбивчивые вздохи нижнего парня. На рыжего давит нечто странное, возбуждение вперемешку с недоверием к партнёру. Бытовое наслаждение с дымкой неприятного ощущения в воздухе. Создаётся явное ощущение будто нужного разговора не произойдёт и тема останется открытой, теряя ещё один шанс быть в нормальных отношениях. Толчки всё усидчивее, и сильнее — у брюнета сильно напрягаются мышцы и движения делают невыносимо больно, но при этом необходимо, чтобы достичь крышесносного чувства ощущаемого, как наркотическое состояние. — Рэн, блять, из нас кто актив: ты или я? – парень задаёт этот вопрос, сбиваясь на яркие стоны, устав контролировать процесс. Рыжеволосый понимает, в чём проблема — “своеобразная просьба сменить позу”. Чтобы в очередной раз не получить подзатыльник, останавливается и лёгким движением ставит Трумана на четвереньки, поднимая нижнюю часть худощавого, любимого тела. Слегка надавливает на поясницу, чтобы брюнет прогнулся в ней, и подкидывает к нему подушку, вновь начиная двигаться, с напором, глубоко придерживая Трумана за бедро. Внутри пульсация, грубые толчки, глаза непроизвольно закатываются, а лицо утыкается в подушку, закусывая тканевый уголок, когда толчки уходят в бок, затрагивая комок, напичканный нервными окончаниями. Из рта ненадолго пропадает импровизированный кляп, вновь выражая свою просьбу, срываясь вместе со стонами с покусанных губ. — Ммм.. Да-да, вот так! И за волосы схвати, ах... Не мужик, что-ли? — парень посмеивается, вновь затыкая рот, чувствуя, как движения в нём становятся сильнее и грубее, как ему нравится. Черноволосого хватают за шелковистые пряди, потягивая на себя, вбиваясь в простату. Узел все туже и туже. Кожа покрывается липкой испариной, а скольжение тел достигнутое с помощью гель-смазки, с новой и новой силой просто завораживает. Ритмичные шлепки кожи о кожу. Поскрипывание кровати.

Ричард скучал за этим…

По всем уголкам горячего нутра растекается нечто тёплое, а на кровать валится обессиленное тело, утыкаясь удовлетворенным лицом в подушку.

***

Мочалка отбрасывается вниз с характерным звуком шлепка об воду. В ход идут руки. Они соскабливают слой грязи с бледного, жалкого тельца. Под ногтями остаётся «она». Рука, спеша, движется, разрезая пространство, грубее давя на плечи, торс и рёбра...

«Он» пропитан «ей» с ног до головы.

«Он» пропитан «им», будто он был третьей кровью, циркулирующей в его сердце и мозгу.

Грубые, противные касания, прилетавшие каждый раз когда?

Когда что...?

Не помню... Кажется, я был во всем виноват?

Голова болела,

Да, даже до сих пор болит.

Грубые, жестокие руки в смоле касаются бархатной кожи, оставляют на ней отпечатки, ниточка субстанции тянется к владельцу. Пахнет мерзко, жалко: не замечаешь и продолжаешь давать себя касаться, сначала нежно, после ласково-обманчиво, ещё чуть-чуть времени и, мягко тушуя границы консилера на лице, чтобы не сдать своего любимого. Он ведь не специально. — Я сам виноват. — рука с ожогом от сигареты на запястье лихорадочно трясётся, сдирая с себя слой эпидермиса, оставаясь белым налётом под ногтями. Смола пачкает пол, в последствии чего становится тяжелее ходить, бегать, и в целом поднимать ступни, чтобы как-то покинуть блок.

Это не любовь, а что-то наподобие радиации.

Можно повесить на лицо Ричарда знак "не прикасаться", чтобы больше никто не наступал на те же грабли, покрытые липким слоем который, тянется за тобой, как мёд. А когда понимаешь, к чему приводит "это" без "этого" — и жить внутри невозможно. Без насилия. Ты начинаешь больше верить в прошлое, что тогда всё было лучше, и если он бьёт — значит, всё будет как раньше — «хорошо». Ты уже не представляешь жизни без этих липких касаний, маленьких пальцев на своих волосах слипшихся, от крови.

В один момент этого — нет.

Ты выполняешь всё по дому без ошибки, потому что если ошибёшься — будет слишком больно. А "слишком больно" это — уже не любовь.

Слишком больно это — состояние хуже смерти, это переосмысление.

Ещё тогда понимаешь, что человек решил бросить наполненное механизмами тело на свалку, но свято веришь. Свято веришь, что исправишься, будешь хорошим, интересным. Всё лишь бы получить эти заляпанные касания и смазанные поцелуи. Всё это лишь бы доказать, что ты хороший партнёр. Хороший партнёр. Хороший? — Ты сам виноват. — где-то сзади слышится голос, знакомый до боли в сердце. Нервно, резко обернувшись, не видишь никого. Слишком одиноко. Лишь ледяной кафель. — ты сам виноват. — снова доносится. Будто сверху. Рэн не был верующим уже давно. Его серые зрачки сужаются, а голова раскалывается, когда ото всюду становится слышно: — Всё делал не так

— Ты был отвратительным партнёром

— Всего лишь банка, да я тебя не любил

— Да всё на мне держалось

— Как же ты заебал меня тогда

— Сам виноват, что остался один

— Без меня ты ничто, запомни.

— Сам виноват.

Всё смешивается в один комок высказываний, который давит на того с силой, будто опаляя его над огнём прошедших событий. Рыжий судорожно суёт голову под кипяток, и потихоньку всё утихает. Проводит своими руками по волосам, приводя их в человеческий вид, и видит, как целые пряди отделяются от его головы. — Наверное, стоит начать принимать комплекс витаминов... Займусь этим как вылезу, – не займётся. Залезть на платформу маркетплейса и читать кучу характеристик — это слишком удручает. Даже не станет есть больше, потому что аппетит и желание отсутствуют.

Как же усталость давит на мозг.

Хотя достаточно странно, он буквально погряз в грязи и горе посуды, и пакет из-под доставок готовой еды. Раньше чувствовал себя также, круглосуточно выполняя домашние дела. Даже волка пришлось сдать знакомым, чтобы не брать ответственность за смерть собаки. — Я действительно слаб. Я действительно никто без тебя, — пряди рыжих волос остаются на пальцах, и ладони, смываясь напором воды, похожи на избавленные от изоляции провода, медь... Снова сероглазый жмурит глаза от пульсирующей боли в висках. — Ну наконец-то ты это понял. - приевшийся смех, опаляющий ухо, образа не существует. Его не будет рядом. Это всего-лишь плод воспаленного сознания Миллера, не принявший форму. Но тот готов поклясться — на нём сейчас его совершенный оскал, когда парень послушно выполнял всё им сказанное. Когда Рэн соглашался с его высказываниями, потешавшими эго человека. Трясущимися руками рыжеволосый берёт маску в стике зелёного цвета, и наносит на лицо, неаккуратно, небрежно, но скрывая свою физиономию, от которой было тошно. Труман что-то комментирует оживленно, но его уже и не особо слышно — нет желания. «Слышно» лишь отражение в зеркале, немой крик, будто притворная печаль, лжец.

Он лжёт, он чувствует себя нормально, в его глазах нету истинного горя, на его экране нет трещин.

Два пальца проходятся по поверхности кожи, счищая глиняную маску, он повторяет движение на втором глазу.

«Просто клоун, ждущий внимания, не более» — твердят в унисон оба, несмотря на то, что вряд ли такую апатию можно живо передать, чувства будто сожгли заживо и заставили жить, будто этого не было, будто перепрограммировали.

Грустный серый взгляд обессиленно падает на тело, осматривая своего владельца, на его лице помехи, его рот растянут в неестественную широкую улыбку, с левого глаза капает кровь, холодно.

«Соединение утеряно.

Повторите попытку позже.»

«Соед-Соединение... У-у-у... но пов-повторите поп-поп-поп....»

*** — Я дома! — слышно из прибранной прихожей. Бытовая тишина раздражает и настораживает, пусть и под фон снова стоит оставленный сериал. "Банта-Сарбара", шедшая по кругу 20-ому. Блондин идёт по квартире, она опрятная, словно вылизанная до блеска к приходу... Солнца? Ну или бога. В общем, кого-то определённого, кто имеет высокий статус. Карие глаза осматривают помещение на наличие возлюбленного, движутся дальше по левой стороне дома, к чулану, и ванной комнате. Раньше Рэна постоянно можно было бы найти в чулане, он прятался там среди бытовых вещей, и химии для очистки поверхностей, но сейчас, скорее всего, место, где он находился сейчас, это последнее названное. Дверь приоткрыта, а за ней уже родной всхлип сероглазого парня. Ник и сам не заметил, как положил свои теплые руки тому на плечи, обнимая его, будто прощупывая подушечками пальцев его веснушки, словно шрифт Брайля, что не было возможно — они были плоские, было необычно-беспокойно наблюдать его панику при виде зеркала. Его бледные веки закрываются, демонстрируя видимые синие вены того и текущие потоком слёзы, движения становятся мягче, а одна из кистей сжимает пальцы Рэна, пытаясь перенести его в этот мир обратно... Беспокойство сжирает, самое болезненное — это смотреть на близкого человека и понимать, что ты не можешь ему ничем помочь, кроме как ждать. — Рэнь...тише, тише... Я рядом. — загадочные слова, помогающие немного успокоить накатившую тревогу, услышать сдавленный голос Миллера: — Прости... Я очень, очень плохой партнёр. — тот сжимает руку блондина в своей сильнее, пытаясь передать тактильный контакт, а не сделать больно. — Прости... — он снова повторяет, словно мантру, иногда он повторял это слишком часто, чтобы оно действительно потеряло смысл в глазах некоторых, но не для хозяина квартиры. Кареглазый перехватывает палочку эстафеты, стремительно приближаясь к началу конца, его голос убаюкивает, устрашает все кошмары, закрытые в потаённые уголки разума. — Ты не виноват в этом, Рэн... Я рядом, я буду рядом... Прости что не смог прийти вовремя... Он прижимает автоматона к себе ближе, он возвращает Рэна к себе, выхватывает из лап коварных, ехидный воспоминаний, пожирающих его оставшуюся личность. Рыжий рвано дышит, стараясь выбраться, увидеть Ника, а не Ричарда перед собой, что с особой любовью сжимает его шею, не давая дышать... «Соединение подключено» - Бьёт по ушам, выкидывает из того состояния - спасает. Миллер вытирает своё лицо, свои слёзы, он видит в отражении не только своё тело, закованное в махровое полотенце, но и своего парня. — Спасибо Никуш... Я в порядке. — Рэн аккуратно целует его в макушку. — Вот только давай без этого, ты обещал. — блондин возмущается, его уголки губ едва поднимаются, он рад видеть его. — Я... Прости пожалуйста, да, ты прав — Не извиняйся, пойдём, я взял еды: приготовим что-нибудь вместе, Волка накормим и сядем фильм смотреть какой ты захочешь, как тебе идея? — перечисляя столько вариантов времяпровождения, становится даже боязно, а что если что-то пойдёт не так? Но он старается так не думать, его мысли перебивает парень чуть ниже, когда тот кивает: — Замечательно, тебе действительно не помешает поесть! «А ты заслужил?» — звучит из-за спины, но стоит не обращать внимания на этот голос. «Соединение утеряно.» Вновь слышится из глубины ванны в комнате. А он говорил, что ему не нравится это место.

***

Глухой, монотонный звук разрезания овощей о деревянную доску. Миллер с особым изяществом наблюдает за действиями парня, очищая аппетитные креветки от полу-прозрачного хитина. Ник делает всё так профессионально, что Рэн даже в какой-то степени завидовал ему, а видели бы вы реакцию рыжего, когда его новоиспечённый партнёр предложил им приготовить вместе, или вовсе оставить готовку на него! Это лицо надо было видеть. Блондин тонко нарезает лук, тот издаёт хруст и даже не ускользает из-под лезвия, как это было обычно у сероглазого, глаза щиплет даже отсюда, что уж говорить о том, кто его нарезает. Вот тот самый опасный момент, когда повар держит продукт, и его пальцы лежат поверх него, их легко порезать. — Кстати, Рэнь, как с книгой то дела? — интересуясь, он справляется с этой задачей, откладывает массу нарезанного лука в сторону и берётся за чеснок, прижимает пару зубчиков к доске и давит обратной стороной кухонного ножа. Потирает свои прекрасные карие глаза запястьями, на одной из котором была небольшая татуировка. У него была контрастная внешность, средний рост и тёплые руки. Блондинистые волосы опрятно лежат на плечах так, будто не в разнобой, а Ник их каждый час разделяет перед зеркалом, они не устраивали революцию, были пацифистами? Из головы даже вылетает вопрос, пусть и был произнесён только что. Хотя на подсознательном уровне вспышкой всплывает не менее болезненное воспоминание, и неприятное ощущение. *** —Ричи, ты наконец-то пришёл… — щелчок в замочной скважине, комфортное компьютерное кресло откатывается от места работы. На ноутбуке новый, набранный текст. Кажется, о состоянии выгорания, новоиспечённый писатель ещё не сталкивался с этим пожирающим изнутри чувством.

Он был полон энергии, просто немного устал.

Сегодня не вытер пыль, и не пропылесосил, немного не хватает сил.

Надо просто отдохнуть.

В комнату размашистыми, грубыми шагами, даже не разуваясь, заходит его партнёр. Вид у него хмурый, а брови искривились в недоумении: — Почему пыль не протёр? Ты хочешь, чтобы я ей дышал после тяжёлого рабочего дня? — громкий возглас разрезает ушные перепонки.

Это просто недопонимание…

Нужно сказать о своём решении.

— Я просто немного уста- — даже не дав договорить, новая порция повышенного тона эхом пронеслась по комнате. — Это ты то устал? Да конечно, Рэни устал от того что работает домохозяйкой! Бедненький! — вибрации любимого голоса полны сарказма… Бросив быстрый взгляд на монитор техники, он продолжает отчитывать рыжеволосого. — Опять ты свои тексты дебильные пишешь? Ну не дано тебе, ты понимаешь!? Нету у тебя заложенного кода в писательство, не-ту. — главная ошибка.

Первая ошибка.

Начало ебанного конца.

Один из уголков потресканных, как штукатурка, губ непроизвольно дёргается. — Ри, о каком коде идёт речь? — брюнета раздражает это прозвище: хуже его первого сокращения имени.

Кажется, больше нет выхода.

Придётся по локти испачкать руки в “крови.”

Как же этого не хотелось… По крайней мере, не сейчас.

***

Потрясывая голову, парень Рэн вновь выходит из пропитанных болью воспоминаний. —М? - переспрашивает рыжий, перебирая прядь своих ярких волос, добавляет, стараясь смягчить реакцию : — Прости..! Прослушал, ты так изящно готовишь, глаз оторвать не могу... — Солнце, ты тоже очень вкусно готовишь и красиво выглядишь, когда нарезаешь продукты, - погружая тонкие спагетти в кастрюлю, блондин с беспокойством оглядывает парня. Он догадывается, что в отношениях у него всё было не то, чтобы гладко, но пока решает не ворошить прошлое. На лице у Миллера подрагивает улыбка, он не верит своим ушам: — Ты... Правда так считаешь? Улавливая кивок со стороны партнёра, который подключается к блютуз колонке, тот начинает только сильнее светиться от некого счастья. Как котёнок, которого пригрели, обласкали и показали что такое комфорт и забота.

***

Чёрная макушка быстро появляется в зоне видимости чистого, убранного помещения, окидываясь горящим голубым пламенем взглядом. —Ричи! — тот окликает пришедшего, которого он ждал весь день, на столе лежит телефон, изображение…болезненной переписки?

Фотография свежеиспечённого печенья где-то в районе 12:57.

Просмотрено 12:59

Ричи, я скучаю

14:44

Просмотрено 14:52

Без тебя есть не буду

Ты скоро домой?

22:42

Просмотрено 22.. Телефон резко гаснет, когда по светлому кухонному гарнитуру проносится удар тяжёлым кулаком. —Ричи, я печенье испёк, поешь, пожалуйста… - слегка нервно улыбнувшись, прикусив нижнюю губу, тот смотрит на парня, добавляя, сбавляя тон, делая его менее… Горящим, а больше волнующимся, ласковым: — Ты ведь наверняка за сегодня ничего не ел… — Я видел, не голоден. - кареглазый холодно отрезает, окидывая автоматона строгим взором.

Он выглядел по домашнему нелепо.

Медные кудряшки ютятся на голове, то и дело подпрыгивая при активном действии.

На тонкой талии повязан розовый фартук с принтом в цветочек.

Безвкусица.

Он продолжает, поворачиваясь к раковине, налив стакан воды и осушив его одним махом. — Прекрати так глупо лыбится, и фартук сними — тебе не идёт. — Миллер поджимает губы, покусывая, убирая со своего “сенсора” выражение лица, одной из рук развязывая бантик на части одежды: когда-то, его завязал Ричард…

Он просто сегодня без настроения…

Так бывает.

***

Просыпаюсь и вновь

Дышу я тобой

Живу я тобой

Живу я тобой

Студенты поют в унисон, их голоса по домашнему атмосферно гармонируют. Кастрюлька уютно кипит на плите, а Ник подходит ближе к стоящему автоматону и мягко целует его в шею, глядя в глаза со сладкой слабостью. Это приятно, но в голове у рыжего любая тактильность склоняется к постели, поэтому он чуть отстраняется к холодильнику извиняясь: — Солнце, прости… Я сейчас не хочу, у тебя ещё макароны кипят… — за такое недолгое время Николас научил его говорить о своём нежелании, пока всё ещё с чувством вины, но всё же прогресс. — Хеей, Рэнь ну ты чего, — рука наклоняется к рыжим, влажным волосам после душа, поглаживая их, чуть отвлекая. — После душа же будут кудряшки? Тебе они очень к лицу! А насчёт тактильности: прости за то, что я сейчас скажу… Но если я тебя целую в шею, это не значит, что тебе прямо тут надо со мной трахаться — Кареглазый целует Миллера в щеку, явно сочувствуя его прошлому опыту. У Рэна поднимаются уголки губ, и что-то греет железное сердце, бьющееся особенно учащённо… —Да, будут кудряшки, спасибо, Ники, я честно и не знал, что такое может быть… - облегченно выдохнув автоматон, подходит к выключателю света и нажимает на него. Кухня погружается в приятную, антуражную полу тьму. За окном горят дома, и даже забываешь про то, что там живут искусственные человечки.

Сейчас это не важно.

В ритм музыке он берёт за талию блондина и, подпевая, они движутся по кухне в каком-то своём танце, слегка наступая на ноги, но улыбаясь…

Искренность и улыбка - вот что значит “свой” танец.

Нелепые движения ногами в одну сторону, одновременные покачивания на спокойной кухне. Даже стараешься подстроиться под ритм дыхания любимого человека напротив.

Я бы спел тебе, да не умею петь

Станцевал бы тебе, да не умею танцевать

Дал бы кофту свою, да сам легко одет

Написал бы стихи, да никогда не писал

Песня с грустным подтекстом, но так атмосферно… Почему-то только под неё хочется полностью раствориться и погрузиться с головой не в смолу, а в момент.

Приятный… Давно желанный момент

Простой человеческой тактильности.

Просыпаюсь и вновь

Дышу я тобой

Живу я тобой

Живу я тобой.