Sorry

***

      Глаза тускнеют и постепенно угасает свет в них. Жизнь покидает их, как и тело хозяина. Губы приоткрыты, и сквозь просачивается едва уловимый вздох. Хрипы жидкости слышны сквозь гам, происходящий вокруг. Из уголка рта начинает течь в начале слюна, а после струйка крови. Такой красивой, алой, яркой, обозначающий близкую страшную и липкую смерть.       Тело полулежит на асфальте, взгляд замылился, но он продолжает наблюдать, как мельтешат образы пожарных бегающих вокруг, а затем ощущает слабое касание пальцев на шее, в районе сонной артерии. Перед лицом, совсем близко возникает другое.       Кажется, это Хэн, ведь так?       Хочется сказать хоть слово за последние 3 минуты, но из горла доносится лишь хрип, а после что-то булькает в легких. Дышать все труднее, воздух как будто пропадает, не смотря на частые вдохи.       Шум и гам, слова сказанные, кажется телу, просто не воспринимаются. Все сливается во едино. Мозг в какой-то момент перестает обрабатывать информацию, считывать образы и прочее, что видят глаза. Там так приятно пусто и темно, что, кажется, нельзя нарушить этот покой. Мысли вдруг выносятся из головы, оставляя после себя лишь след своего пребывания.       Он прикрывает глаза, забываясь в каком о странном состоянии. Вроде чувствуешь, что живёшь и даже можешь встать, но что-то тяжелое притягивает к земле, не позволяя поднять даже руку. Форма давит, хочется разорвать ее, и, кажется, так и поступает кто-то. По ощущениям, оставшимся и вновь прибывшим так же неожиданно как и ушедшим можно понять или почувствовать...       Все сливается в один гомон.       Он вновь открывает глаза, перед ним теперь сидит Чим. Он что-то говорит, но тело не слышит. Оно всего лишь может поднять взор, который расплывается все больше, на небо.       Ночное небо освещённое миллиардами звезд и одной луной, отражающей свечение солнца, успокаивает, дает надежду, хотя ее практически не осталось.       Глаза снова смотрят перед собой. Теперь позади Чимни стоит Бакли, рядом Эдди, они переговариваются о чем-то но мозг не улавливает ничего. Хэн с боку, что-то вкалывает, ощущения становятся странными.       Мозг осознает, опасности нет, как минимум окружающим его, людям. Преступника, а в скорей, и убийцу связали, теперь погружают в патрульную машину и увозят. Но в далёкие все равно слышится звук сирены полиции. Машина подъезжает, на высокой скорости, человек, сидящий там, бьет по тормозам и дверь открывается. Оттуда выходит Афина, явно обеспокоенная происшествием.

Зачем она приехала?

Ведь преступника уже задержали...

А, точно. Как он мог забыть, тут же пострадавший.

      — Афина... — едва можно это различить между просто хрипом и словом. Но он говорит это, и окружающие его вроде как понимают, потому что Хэн что-то кричит Грант, а та быстро подбегает к мужу, полу лежащему на асфальте.       — Бобби, детка... — фраза не окончена, но многие догадываются что должно было быть сказано. — Я рядом.       — Я... — он заходится кашлем, из рта все обильнее бежит кровь, Бобби ее отхаркивает. В груди нескончаемо болит все. Кроме сердца.       — Тише, милый. Тебе пока нельзя говорить, ладно? Сожми мою ладонь сильнее, как только сможешь.       По ощущениям руку по-настоящему трогают, вот только что хватает на еле уловимое сжатие. Пальцы расслабились, падая на землю. Сил не осталось совсем.       Столько всего хочется сказать всем, Баку, Эдди, Чимни, Хэн, Афине...       Хочется плакать от безысходности, но и слез нет.       Последнее, что он видит перед тем, как упасть в кромешную темноту, это взгляд жены, наполненный болью и отчаяньем.       Ему так стыдно, что он не в силах даже обнять ее на прощание. Уже закрывая глаза, он видит силуэт, такой отчетливый, чем другие, четкий, строгий.       Последняя мысль, посетившая его, была про отца.

***

      Афина пытается встряхнуть мужа, заставить его вновь посмотреть на нее, но Бобби не приходит в себя. С губ срывается крик, затем все слова переходят в шепот. Нервно, быстро, порой сама Грант не понимала, что говорит. Хэн что-то пыталась объяснить, но она мало что слышала. В конце концов, сильные руки Бакли подняли и оттащили силой от мужа. У нее начинается истерика. Из глаз льются слезы, женщина толком теперь не понимает, что говорит и делает.       А потом, спустя секунды тело становится неподвластным хозяйке. Внутри что-то надламывается, полностью рушится и рвется с треском. Ноги подкашиваются, теперь единственное, что ее держит, это поддержка Эдди и Бака. Эван держит ее, пытаюсь заставить прийти в себя, а Эдди стоит на против нее, загораживая вид на мужа.             Умирающего, истекающего кровью, задыхающегося ею же, с пробитым легким мужа, которому она даже не в состоянии сказать слова.       Чуть погодя Эдди колит ей успокоительные, ее штормит, а истерика внутри сменяется рваной пустотой. На скорой они едут в больницу, она держит за руку Бобби, что-то, кажется, шепчет, а Хэн лишь кидает на нее печальный взгляд.       Бобби не мёртв, нет.       Он жив, мучается в агонии, потому что не может нормально вдохнуть, а боль пронизывает и сжимает тело в тисках, не намереваясь отпустить.       А потом сердце останавливается. Противный писк распространяется на всю машину, давая понять — это конец.       Но когда 118 сдавалась? Никогда, и сейчас так же: Чимни пытается что-то сделать, Хэн отодвигает подругу дальше, но та все так же держит супруга за руку.       Бак говорит, что больница в минуте, всего минуте от них, но и этого кажется много. Вот раскрываются двери скорой, Бобби с каталкой везут в операционную, по дороге Афина продолжает держать его упорно не отпуская. Она не видит что происходит вокруг, не ощущает ничего внутри себя. Лишь слышит, как догорает счастье внутри нее.       — Нет-нет-нет-нет... Нет! Пожалуйста! — контакт разрывают, теперь она обязана отпустить руку мужа, доверяя с опаской, профессионалом в своём деле.       Руки, на этот раз теплые, ложатся на плечи, вторая пара поверх. Хэн пытается что-то сказать, но Грант не слышит. Она в растерянности оборачивается, осматривается вокруг. Только сейчас замечает встревоженные взгляды остальных. Команды, больных, персонала больницы. Хочется скрыться ото всех, спрятаться, найти Бобби, обнять его, услышать слова поддержки и такой всегда приятной ласки.       Она теряется в пространстве, во времени, везде. Не понимает как оказывается прижата к телу подруги, сидя на скамейке, стоящей у стены. Не понимает, что пьет воду с растворенной внутри таблеткой снотворного. Не понимает, что Бобби еще жив и шанс есть, ведь так?       Он же всегда есть, шанс...       Есть...       Бригада 118 заполнила собой пространство больничного хода, так что пришлось потесниться, а некоторым выйти на улицу. Бак и Эдди сидели у дверей операционной, нервно слушая каждый визг аппарата. Чимни что-то говорил медсестре и звонил, видимо, Мэдди. Хэн сидела рядом с Афиной, придерживая подругу за плечо.       Сон отягощал и без того измотанное сознание Грант. Силы покидали тело так же быстро, как и голова пустела от мыслей.       Хэн с беспокойством смотрела на лицо подруги, прекрасно понимая, что та ощущает. Именно то чувство, когда ты ничего не можешь сделать с любимым, чтобы облегчить его страдания, взять часть ноши на себя, разгрузить его.       Уилсон сама волнуется за капитана не меньше.       Чувство тревоги овладело ею там, на месте происшествия, заставляя тело окаменеть на долгую минуту. Мозг лихорадочно тогда забил тревогу и пытался сделать хоть что-то, но нервы были на пределе, и тело просто не слушалось. За все время под командованием Бобби она поняла, что значит капитан. А после, заняв его место на время, ощутила и весь груз ответственности лежавшей на нем.

***

      Спустя время, достаточно продолжительное стоит сказать, Афина выныривает из пучины тишины, вновь погружаясь в ужас ситуации. Она приходит в себя в палате, накрытая пледом. Голова гудит, в ней каша из мыслей, чувств и эмоций. Женщина встаёт и пытается устоять на ногах, преодолевая шум в ушах. Звенит от чего-то громко и навязчиво. Выйдя, она обнаруживает Хэн. Та сидит на скамейке в коридоре, и о чем-то переговаривается с лечащим врачем. Грант быстро преодолевает расстояние между ними.             Первым ее замечает Чим.       — Афина, ты уже проснулась! — эта фраза приковывает внимание всех. Они резко оборачиваются и смотрят на Афину с каким-то сожалением, что ли?       — Я... Да, как Бобби? Операция закончилась? Сколько я проспала? — вопросов было много, поэтому пришлось выбрать лишь самые важные.       — Афина... — Хэн отчего-то медлила с ответами. Сержант напряглась, резко сменив свое недоумение и плохое самочувствие на внимательность и страх.       — Что с Бобби!? — голос охрип, непонятно почему. Плохое чувство окутывало с головой, не давая нормально дышать. Она переводила свой взгляд то на доктора, то на подругу, то на Чимни. — Что. С мои. Мужем?       — Афина, — Хэн в примирительном жесте выставила руки в перед. — Бобби... Он жив, но в коме. — быстро добавила парамедик.       Тяжкий груз упал с Грант после слов, что муж жив. Дышать на секунду стало легче, но новость о состоянии Бобби все равно сильно колечило чувства Афины.       — Я... Могу его увидеть? Прошу, — она наконец смогла нормально говорить, но голос до сих пор был наполнен хрипотцой.       — Конечно, миссис Неш, пройдем за мной. Врач повел ее через коридоры больницы. Запах препаратов и лечебных трав, антибиотиков и спирта пропитан тут. Сколько раз она была в этих местах после знакомства со 118? Кажется раз 100, если не больше?.. В любом случае эти стены, пол и потолок стали родными, что сильно огорчало. Конечно, с такой работой нельзя полностью избавиться от пребывания тут, но частоту приходов можно сократить, и это никому бы не помешало.       По дороге Афина встретила взглядом Бакли с Эдди: они стояли поодаль ото всех, и Эван что-то эмоционально говорил другу, размахивая при этом руками. В какой-то момент они встретились взглядом и парень замер в ожидании чего-то. А после быстро подбежал к сержанту.       — Афина, ты уже проснулась! Ты знаешь, что с Бобби? Тебе рассказали? Мне очень жаль, я... Я не хотел, все вышло случайно, Афина я... Я-я... — он тараторил много и быстро, а мозг просто отказывался обрабатывать проходящую мимо информацию. Почему он извиняется? За что?       — Бак, — его настойчиво прервал Эдди. — Кажется, Афина совсем не в курсе о чем ты. Афина, — он обратился уже к Грант, — тебе надо поговорить с Бакли, для его же блага!       — Да, конечно. Бакли, я не знаю за что ты извиняешься, но знаю одно — ты никогда ничего не делаешь из плохого побуждения. Не думаю что ты надумал навредить специально, поэтому все, что произошло там лишь случайность, ладно? А сейчас я хочу наконец увидеть своего мужа, врач, вроде, Олсон, должен проводить меня, увидимся чуть позже! — женщина прошла дальше, выбравшись от парней. Она увидела силует доктора и поспешила за ним. Тот двигался в реанимационное крыло больницы. Это плохой знак.       Этот блок был мрачнее всех. Ну кроме морга. Мед персонал, вечно ждущий какого-либо подвоха организма человека, вечный писк прибора, означающий о жизни человека. Группа во главе с реаниматологом ходила от палаты к палате, проверяя показатели. Посетителей тут меньше, потому что пропускают в основном только родственников, но к счастью, для 118 это правило не распространяется на пожарных и полицейских. Грант сама не заметила как подошла в плотную к одной из дверей палаты. Вдруг страх сковал все тело. Сейчас она увидит мужа, полностью беззащитного и не имеющего способность дышать самостоятельно. Она не знает всех нюансов того вызова, но он слишком дорого обошёлся для нее.       — Вы готовы, миссис Неш? — голос раздаётся совсем рядом, за спиной. В ответ она смогла лишь коротко кивнуть, после чего дверь наконец открылась.       Комната, наполненная писокм аппаратов, белая слишком светлая.       Комната — то чего боятся многие.       Комната — кошмар, который смотрит Афина самой темной ночью.       Взгляд скользит по дивану, стоящему у стены, затем переходит на приборы, видимо, один из них кардиограф, потому что строка бегущая на экране повторяющимися движениями скачет то вверх то вниз. В центре комнаты расположилась кровать-койка, а на ней лежит Бобби. Весь такой уставший, беззащитный и так хочется его защитить, закрыть от всех невзгод мира, прижать к себе и не отпускать.       — Детка... — с губ срывается краткий выдох. Она осторожно подходит к нему, прикасаясь боязно кончиками пальцев к руке. Она такая холодная, такая ледяная и... безжизненная, что ли? Впалые щеки, огромные синяки под глазами, а трубки сковывающие итак тело без движения, связали его в глазах жены.       — У него пробито правое легкое, сломано 2 ребра, при этом осколки костей разлетелись на мелкие кусочки. Я... У него в машине скорой и тут останавливалось сердце, в сумме ровно 4 минуты, мозг возможно перенес слишком сильные изменения из-за отсутствия кислорода на столь долгое время. Боюсь, что я и никто другой не может сказать как долго он окажется без сознания и сможет ли он очнутся в целом. Сейчас на ранних стадиях заживления он будет находится на ИВЛ, но после того как легкие восстановятся, а тело перейдет в стабильное состояние, мы будем обязаны попробовать отключить его от аппаратов, поддерживающих его жизнь. Если он вдруг не очнётся, то мы соберём консилиум, на котором примем решение.       Закончив, врач с сожалением посмотрел в начале на Бобби, а затем на Афину.       — Я... Могу я остаться на единое с ним? Хотя бы на 5 минут?       — Да, хорошо. Я передам медсестре, чтобы зашла и проведала вас позже, но не дольше миссис Грант.       Когда дверь закрылась за доктором, женщина громко вздохнула носом, шмыгнув при этом. На глаза сами наворачивались непрошенные слезы, а мозг лихорадочно придумывал способ хоть как-нибудь разбудить мужа, а желание снова провалится в кровать и заснуть хоть и беспокойным сном, но не думать ни о чем. Сердце в груди грохотало, казалось, сейчас выпрыгнет и остановиться.       — Бобби, я... Я люблю тебя, просто знай это, пожалуйста, вернись ко мне, я же не смогу... Не смогу без тебя. Ты мне нужен, нужен своей команде, а Бакли без тебя совсем раскис. Просто очнись и будь в порядке. Я... Буду тут с тобой столько сколько понадобится ладно? Бобби, я тебя люблю, жду и не представляю жизнь без тебя, я даже детям еще ничего не рассказала, они на меня обидятся, — она грустно улыбнулась. Детям она точно ничего не скажет до поры времени, пока хоть что-нибудь не будет известно.       Дверь тихо приоткрылась, впустив внутрь медсестру.       — Миссис Грант, вам пора. Можете прийти завтра, врач ваш пропустит и возможно что-нибудь ещё будет известно о состоянии вашего мужа. Мне жаль...

***

      Выходя из палаты, Афина чувствовала какое-то странное опустошение внутри.       Холод, пустота, чернота...       В душе теперь (так становилось всегда, когда с близкими случалось плохое) темно и одиноко.       Пучина грузных, тяжелых и тягостных мыслей заполнили голову полностью, закрывая собой свет, медленно гаснущий в дальнем углу сердца. Бак, видимо ждущий ее возвращения, сидел на скамейке на против входа в палату, и как только сержант появилась, сразу вскочил и подошёл к ней.       — Афина, я...       — Бак, я не знаю полностью всего, что происходило там, на вызове, если ты хочешь извинится, то, пожалуйста, объясни, за что ты извиняешься? И даже если ты виноват, не думаю что это так, так что прекрати накручивать себя, — она устало опустилась на один стул стоящий у стены.      Руки ее обхватил голову, вплетаясь в волосы, беспорядочно уложенные. — Врач сказал, что шансов на то что он очнется слишком мало...       — Афина, я... Вызов поступил о пострадавшем на спортплощадке, ты же была там... Ну мы и поехали, а там... Мужик, видимо пьяный с пистолетом в руках и рассеченной головой. Он... Он нацелился на меня, а я... Я впал в ступор, понимаешь? Не смог сдвинуться с места, стоял как вкопанный, пока не услышал крик кэпа... А дальше...       — А дальше Бобби заслонил своим телом Бака. Все произошло слишком быстро и никто не успел среагировать. Хэн с Чимни вызывали полицейских, разговаривая с диспетчером, боясь подходить близко, а я был с мальчишками, которые играли и вызвали нас. Они просто не заметили , что он пьян и у него имеется оружие. Когда звонили, тот был без сознания. У Бобби пуля попала в грудь. Задела ребра и пробило правое легкое. А... А дальше ты все знаешь.       — Я... Афина, прости пожалуйста, я правда не хотел, чтобы Бобби такое пережил я...       — Бак, эй? Все нормально, ладно? Я и тем более Бобби ни в чем тебя не виним, я уверенна что Бобби поступил бы так, угрожай опасности еще кому угодно. Тебе успокоится бы... — ее слова резко прервались на выдохе. Крепкие объятия, в которых теперь она находилась, сжали женщину в тисках. Бакли что-то шептал ей в плечо, но так тихо, что разобрать было сложно. А затем она почувствовала как плечо намокает, а парень начинает сильно жмурится, хватая глотка́ми воздух.       — Бак, тебе стоит съездить домой. Поспи, а потом приезжай, хорошо?

***

      Чернота перед глазами проходит. В голове после такого приятного опустошения, теперь тысяча и одна мысль, столько же и вопросов, ответы на которые найти пока не удается. Бобби осматривается вокруг себя, удивляется, что как только проснулся, не предал значения месту. Все было таким светлым.       Просторным. Приятным.       Тут было легко. Нет ни боли, ни чувства, сдавливающего грудь. Не чувствуется ничего.       Но тревожность пробуждается, когда он видит далеко от себя фигуру мужчины. С такой дальности разглядеть его сложно, практически невозможно. Неш поднимается и придет в сторону фигуры. Это кажется правильным решением, от чего-то нет сомнений в нем.       Проходя все дальше и дальше Бобби не пытается позвать его возгласом, крикнуть, чтобы тот пошел к нему на встречу. Он плетется с черепашьей скоростью к нему, приглядываясь все сильнее. Где-то через 5 минут он уже мог разглядеть пожарный парадный китель, что застегнут полностью. Фуражка на голове, голова низко опущена. В руках он что-то несет, Бобби пытается догнать, но не получается. Они держатся на равном расстоянии, как бы второй не пытался нагнать первого. Подходя ближе Неш видит кладбище, а далее похороны. Оказывается, у того пожарного в руках была фуражка капитана части в Сант-пол. Он подходит все ближе, кладет на гроб вещь, отходит, отдает честь и подходит к женщине средних лет стоящая рядом с подростком. Чуть дальше всех стоит одинокий мальчишка лет 12-13, еле сдерживающий слезы.             Позади него стоят двоя пожарных, о чем-то переговариваются. Только потом взгляд Бобби падает на фото умершего.       С фото на него смотрел мужчина, отец...       В женщине с подростком сразу узнаются мама с братом, в мальчике — он, а в двух пожарных -- коллег отца.       — Наверное догадался, чьи это похороны? — голос прерывает поток мыслей Бобби. Такой резкий, вечно надменный, но такой родной и давно желанный услышать. Неш младший замирает так и уставившись в фигуру "себя". — Даже не посмотришь на меня?       Бобби заставляет себя подавить странное желание подбежать и обнять отца. Он медленно поворачивается, поднимает глаза и встречается с взглядом Тима. Тот стоит все в том же кителе, засунув руки в карманы чёрных брюк. Слова застревают где-то в горле, превращаясь в комок.       — Отец... Как... Я?.. — мысли путались, и от бывшего порядка остался лишь след, теперь в голове каша, которую надо разгребать.       — Ты жив, если что. Почти, — добавляет он в конце. — Давно не виделись, так?       — Я не понимаю... — он продолжает стоять истуканом, просверливая глазами отца. — Где я?       — Ты сейчас в мире, где все желания могут найти материальный смысл. Я объясню тебе позже, хорошо? — в ответ молчание. Тим чуть хмурится, но продолжает.       — Ты сейчас в мире между адом, раем и землёй. Такой... Перевалочный пункт, если можно так назвать. Я тут живу, и они, к стати, тоже. Стоит ли упомянуть нашу веру? Христианство... Я не знаю, знаешь ли ты, поэтому объясню: человек после смерти три дня проводит тут, затем попадает в рай, а после проходит 7 кругов ада, разница только в том, как ты вел себя там, на земле. У тебя есть три дня, ты либо попадаешь сюда и твой жизненный цикл заканчивается, либо отправляешься обратно. Я просто не до конца уверен что последнее осуществимо. Но попробовать стоит...       — Я умер? — Бобби сам не замечает как перебивает отца, как тот с удивлением запинается на полуслове, как поворачивается и с удивлением глядит на сына.       — Нет, не думаю, — Тим медленно подходит к Бобби прижимая к себе одной рукой за плечо. — Я же уже говорил, а ты спрашивал, забыл что ли?       — Я... — слова застревают в горле, — прости...       Снова тот пристыженный взгляд, устремлённый куда угодно, только не на отца. Снова то противное стягивающее чувство в груди, мешающее нормально жить многие годы, появляется там, снова, снова, снова...       Все повторяется. Это вечный круг, где нельзя найти места отдыха, нельзя его прервать, прекратить. Такого́ наказание, что преследует Неша.       — Я все те годы, что наблюдал за тобой, хотел все спросить: за что ты извиняешься? — слова разобрать удаётся спустя пару тройку секунд, — так за что? Почему-то в голове не возникает вопроса "ты следил за мной?" Или "как ты понял" Но вопрос ставит в тупик.       Хочется накричать, сказать что за все плохое, за то что не досмотрел когда был нужен, за свое эго, так не вовремя появившееся тогда, за то что слишком сильно обиделся тогда на пустяки, что винит себя за маму, которую буквально бросил со страшим братом.       Так хочется это сказать, но потом странное чувство что его снова осудят, что скажут что хоть и раскаялся уже поздно и ты не можешь вернуть жизнь отцу и матери, вернуть доверительные отношения к брату, которого предал и не послушал тогда, когда нужно было.       Мысли окутывают с головой, не давая нормально сказать хоть слова в ответ. Кажется что он молчит непозволительно долго.       Лишь робкое прикосновение выводит из этого состояния.       — Прости, пожалуйста...       — Я никогда и не винил тебя...       Рядом чувствуется еще одно прикосновение, Бобби резко поворачивает голову и устремляет взгляд на человека рядом.       — Мама, я...       — Я люблю тебя, — и эти слова стали последней каплей. Он срывается, словно с цепи. Падает в объятия родителей, а с глаз наконец срываются так долго сдерживаемые слезы. Он кричит, что сильно виноват, что он не достоин ничего, что обрек на смерть обоих. Ему так хочется любви родительской, того тепла что исходит от остальных семей, ему так этого не хватало в детстве. Но доля сознания тогда подсказывала "ты эгоистично повел себя с отцом, теперь тот мертв. Что же будет с мамой?" поэтому тот помалкивал. Маленький 12-летний мальчик еще не знал, что ни в чем не виноват. Отце - герой, брат который оказался прав, мама что терпела все ради него, все пострадали из-за него, все случилось из-за него. Мальчик не задумывался, что не пил бы отец, семья бы не распалась, что у самого было слишком мало опыта что бы решать такие вещи, что еще много чего... Сознание теряется в пространстве, а стоит открыть глаза, как он оказывается в синем железном контейнере. Оглядывается вокруг, пытаясь найти отца и мать только что обнимающие своего сына, но находит только пустоту. А после слышит хриплое дыхание рядом.       — Привет! — такой громкий в такой тихой атмосфере.       Он оборачивается, постепенно привыкая к темноте вокруг. Лицо себя же возникает прямо перед своим лицом. Страшная улыбка растянутая так жутко, что кидает в пот.       — Ты это я, ну чтобы вопросы сразу отбросить. Я знаю, ты испытываешь удушающее чувство вины за все, буквально за все, за те вещи, которые даже не от тебя зависят. Тебе тошно от самого себя, тебе противно от самого себя, тебе...       — Хватит!       — Слушать правду не так здорово, верно? Легче сказать что виноват, чем разбираться в ситуации. Тебе ведь всегда так было. Тебя тошнит от самого себя, тебе противно от собственного тела, тебе кажется, что все незаслуженно. Ты прав, ты ни черта не заслужил. Ты заслужил только наказания ща проступки, ты виноват, в смерти мамы, отца, в отношениях брата, ты везде виноват. Ты виноват, что Бакли калечит себя, потому что не можешь донести элементарную информацию, ты виноват, потому что связал жизнь с Афиной, заставил ее проходить через терзаниям, подверг ее испытаниям, а она ведь ничего такого не заслужила. Она заслужила только счастья, но ты ей принести его не можешь. Ты можешь только разрушать все, а потом отделываться только чувством вины. Ты так плох везде, где бы ни начинал, ты ужасен, ты ужасный капитан, ты урод, который убил 148 жизней, эгоист...       — Ты человек, на которого можно положиться, ты тот, на которого я готова положиться всегда, я точно знаю: ты не предашь. Я люблю тебя любого, просто знай это...       А потом в голове резко пропадают все мысли.       Исчезают как по щелчку пальцев, оставляя лишь гул. Бобби смотрит в одну точку, не понимая что произошло. Ему хочется лечь, хочется снова в объятия жены, хочется снова слушать бесконечный поток слов Бака, его безбашенные идеи и прочее. Хочется вернуться в 118, хочется быть рядом с людьми, которые дороги.       Эта мысль, последняя за которую он хватается. Последнее что он видит силуэт женщины, так похожую на Афину.

***

      Из транса в котором только и слышен этот ужасный наводящий тремор собственный голос, его выводит другой, такой мелодичный, мягкий и приятный. Знакомый и далёкий одновременно. Бобби снова раскрывает глаза, осматриваясь по сторонам, подмечает что снова куда-то переместился. Чувствует на спине и плечах две пары рук, гладящих его. Оборачивается и встречается взглядом с Баком. Но голос принадлежал не ему. Рядом стоит Афина, что-то говорит, но понять сложно и практически невозможно.       — ...Бобби, ты меня слышишь? — удается только слишком тупо кивнуть головой, потому что по неизвестным причинам голос просто не слушается. Язык, кстати тоже. — Детка, пожалуйста, вернись ко мне...       — Я... И так с тобой... — сказать удается с трудом.       — Неуверенна, детка. Ты должен вернуться ко мне, слышишь? Я люблю тебя, я не представляю без тебя моего существования, я так сильно тебя люблю, просто знай это, ладно?       — Афина к чему это? Солнце, я не понимаю...       А сознание в этот момент пробивает током и отключается. Больно, невероятно сильно. Сердце... Оно стучит, так громко в тишине комнаты, вдруг охватившей пространство.       Писк каких-то аппаратов наполняет все, слышно только их. В нос пробивается запах спирта, множеств трав и больничных препаратов.       Неш резко ощущает холод на коже, не чувствует никаких прикосновений, а положение тела определяется как горизонтальное. Под головой мягкая больничная подушка, под руками простынь, а во рту какая-то трубка.       Дышать самостоятельно не удается, паника охватывает мозг, мысли улетучиваются. Глаза распахиваются и первое что видят, больничный потолок, пускается и цепляется за силуэт размытый такой, нечеткий.       Но в нем четко узнается Афина.              Он пришёл, он тут, рядом! Тоже любит и хочет поскорее обняться ощутить на себе чужие прикосновения, доказывающие что это реально. Что это не выдумка, не игра сознания.       Силуэт движется резко, а потом его загораживают люди в белых халатах. Они что-то говорят, но Бобби не понимает. Единственное что он сейчас хочет — увидеть жену.

***

      Отправив Бакли с Эдди домой, Афина поплелась сквозь больничные коридоры прямиком к автомату с кофе. Пить хотелось неимоверно, но вода вызывала тошноту, так не кстати подкатывающей волнами. На уговоры Хэн про поесть и нормально поспать не поддалась, сказала "я позвоню Мэй, она привезет мой вещи". Уилсон уехала домой с остальной командой, дома ее ждала семья и отрывать ее от них кощунство.       Внутри все слишком тихо и пусто. Нет ни голосов, ни мыслей. Просто белый шум, а на периферии сознания всего маячит мысль столь страшная, что задумываться не осмеливалась.       Тело ломило, хотелось по-настоящему спать, только теперь она сможет уснуть в крепких объятиях мужа, в собственном доме.       Спустя некоторое время, Афина вновь направилась в палату Бобби, просто побыть рядом. Когда она это говорила, медсестра уж слишком печально смотрела на нее. Под строжайшем обещанием после наконец покинуть стены больницы на одну ночь, Афину пустили к супругу.       За несколько часов тут ничего не изменилось, даже наоборот, все как-то стало мрачнее. На улице наступал вечер, из окон доносились уходящие лучи солнца.       Бобби лежал все в такой же позе, словно застыл во времени. Большие мешки под глазами, ужасная бледность лица и множество трубок вокруг тела выдавали жизнь в нем. Грудь практически не поднималась, а глаза плотно закрыты. Писк аппаратов наполнял комнату душащим напряжением.       — Детка...       Афина села на стоящий у кровати стул, взяв в руки ладонь капитана.       — Вернись ко мне, слышишь?..

***

      — Мистер Неш! Дышите вместе с трубкой, она только помогает, прошу успокойтесь. Не надо паниковать, все под контролем.       Тихий и размеренный голос прорвался сквозь бесконечный гул. Молодой врач смотрел ровно в глаза, не отрываясь, как бы говоря, что все по-настоящему в порядке, и это не просто слова.             Дыхание приходит в норму спустя долгих пару минут, сердцебиение восстанавливается и усталость накатывает с удвоенной силой. Мысли о Афине все также бьются в голове, но увидеть ее в ближайшие несколько минут не представляется возможным. Врачи наконец вынимают трубки, но не отключают от аппаратов. Хочется снова заснуть, оказаться в мягкой постели дома, говорить, говорить, говорить...       — Мистер Неш, мы закончили. Ваше состояние более чем устойчиво, вы готовы принять ваших друзей и жену? Или обойдёмся пока только миссис Неш?       — Готов на всех! — с самой искренней улыбкой проговорил Бобби. Но получилось негромко скомкано, а хриплый голос только предавал серьёзности.       — Я сейчас выйду и скажу им, что все в порядке с вами, а вы полежите и попытаетесь немного успокоиться, ладно? — говорил врач уже на выходе из палаты.       — Да, — кроме как согласится на это, у него больше ничего не оставалось. Уставившись в потолок, Бобби думал о том мире.       — Тебе тут лучше, — негромкий знакомый голос раздался в парк метров от Неша. Отец стоял чуть склонив голову в право, всматриваясь в лицо, попеременно пытаясь углядеть приближающихся друзей и жену сына. — Просто... Знай это, ну, то, что я люблю тебя... И никогда тебя не винил, так что... Прости меня, ладно?       — Боюсь, что мы как идиоты перед друг другом должны извинится, — усмехнулся Бобби. — Мне жаль, что тогда так сложилось.       — Я думаю мы договорились. Ты ей нужен, — спустя некоторое время сказал Тим. За стеклянными стенами палаты показался силуэт Афины. — И команде, не бросай их...       — Отец, я...       Но Бобби не успел сказать, как в палату ворвалась 118, а позади всех Афина.       — Детка... — сержант подбежала к мужу, беря его лицо в ладони, а потом, нежно целуя, сказала:       — Я так боялась...       На глазах обоих слезы, но оба счастливы. Оба теперь вместе, а 118 смотрит на это, и у каждого в сердце разрывается теплое чувство. Оно расцветает и окрашивает все такое бесцветное в яркие краски.       — Я люблю тебя, Афина, я... — подходящих слов не находится, ком застревает в горле. Мысли путаются.       — Я знаю, Бобби, — она крепко обняла его уткнувшись куда-то в шею, тихо всхлипнув. — Я тоже, я так сильно люблю тебя, Бобби Неш.

***

The end