Останусь

      - Галина Николаевна, можно с вами поговорить?        Толя привычно стучится перед тем как войти в кабинет начальницы. Полезная привычка, надо сказать.        - Да, конечно, присаживайся, - слегка удивлённо кивает Рогозина и Толя послушно садится.        - Я хочу взять отпуск за свой счёт.        - И снова влипнуть в какую-нибудь опасную историю, да?        Толя не может понять - шутит Рогозина или нет. Вроде голос серьёзный, но в глазах бегают какие-то озорные смешинки.       - Нет, обещаю! Но мне правда, мне очень нужно!        Толя в отчаянии. Толя готов стать перед ней на колени, подарить ей цветы, да что угодно сделать. Лишь бы отпустила...        - Ну так назови причину, - пожимает плечами.        - Я...        И почему это так сложно произнести вслух?        - Я не хочу оставлять Артёма одного.        Галина Николаевна понимающе кивает, протягивая Толе ручку и лист бумаги.       - Пиши заявление. Дату вчерашнюю поставь.       Толя заходит в палату как можно тише, и дверь закрывает с особой осторожностью - Артёма не потревожить. Однако Тёма, как оказалось, не спит. Подскакивает на больничной койке.        - Кто здесь?        - Тише, это я.        Тёма от знакомого голоса заметно расслабляется, ложится обратно. Еле заметно морщится, когда голова соприкасается с подушкой. От этого морщится и Толя - боль Артёма уже давно ощущается как его собственная.        - А чего крадёшься?        Голос у него слегка хриплый от сухости во рту и долгого сна. Ему бы воды, но нельзя сейчас - нужно отойти от наркоза.        - Я не крадусь... Я думал, ты спишь. Извини, не хотел пугать.        - Уснёшь тут, - вздыхает Тёма, отворачиваясь к стене.        Толя не видит его глаз под повязкой, и это ситуацию осложняет. Он совсем недавно научился распознавать эмоции Артёма по глазам, если тот стоит с непроницаемым лицом. А сейчас глаза закрывает широкая белая марля, завязанная где-то на затылке. О выражении лица можно догадываться только по искривлённым и слегка поджатым губам.        - Ты... Как вообще?..        Наверняка у Артёма этот вопрос уже в почках сидит - к нему же заходили врачи, медсёстры, может, ещё кто... И все спрашивают одно и то же. И всем надо одно и то же рассказывать.        Толя осторожно садится на кровать, стараясь никак его не касаться. Боится. И с одной стороны, причин для страха нет абсолютно, перед ним всё тот же Тёма, его самый родной, самый любимый, самый лучший на свете Тёма. Но с другой стороны - Толя знает, какими раздражёнными становятся люди, когда чувствуют боль. По себе знает. Когда любое движение, слово со стороны окружающих ощущается как удар током.        А он хочет лекарством быть, а не источником дополнительной боли.        - Хорошо настолько, насколько это возможно, - невесело усмехается Тёма и вытягивает вперёд руку. - Ты где?        - Тут я, - Толя его ладонь ловит, бережно гладит. Сухая, тёплая, даже горячая. По Тёме не определишь, есть ли у него температура, он всегда греет, как радиатор. На ногте среднего пальца кровоподтёк - след от сатуратора.        Толя подносит руку ко рту, целует. Тёма его не видит, но мягко дотрагивается до сухих Толиных губ, ведёт подушечками пальцев по ещё не зажившим трещинам.        - Свежие. Опять кусал, да?        Спрашивает не осуждающе, скорее, сочувственно.        Конечно, кусал. Всю дорогу до больницы, от больницы до ФЭС - написать заявление на отпуск, и обратно до больницы. Переживал сильно.       Ещё бы тут не переживать, если твоего самого близкого человека увозят в больницу с ультрафиолетовым ожогом глаз и экстренно кладут на операционный стол.        Как Тёма всё это вытерпел, Толя представить не может. Глаза у него крайне чувствительные, отзываются раздражением на любую мельчайшую пылинку или капельку воды, что уж говорить о каком-нибудь геле для душа. А тут резкая вспышка света, адская боль (судя по тому, что Толя успел прочитать в интернете - действительно адская, из тех, что заставляет руки и ноги судорожно трястись и рвать на себе волосы, лишь бы это прекратилось), временная потеря зрения, от которой легко впасть в панику. Толя бы точно не выдержал - упал бы на пол и начал истошно орать, лишь бы помогли. Он себя знает. А Тёма каким-то чудом до телефона успел добраться и помощь вызвать. Вслепую.        Железный, не иначе. Стальной. Титановый.        - Мы сделаем первичную хирургическую обработку, постараемся восстановить зрение, хотя, конечно, гарантий никто не даст, но вашему коллеге повезло - шансы есть, да и кожа вокруг глаз пострадала не сильно, - рассказывал Толе высокий коротко стриженный врач в больших круглых очках. - Дней десять ему понадобится ходить в повязке, всё, чем надо капать и промывать, я вам напишу. Справитесь? Врачи знакомые есть?        - Есть. Справимся, - невпопад отвечает Толя. Он от нервов уже расковырял старую царапину на руке.        - И конечно, понадобится терпение, психологическая поддержка, я думаю, вы понимаете, - продолжает врач. - Будьте с ним рядом.        В чём в чём, а в этом Толя был совершенно точно уверен. Он Артёма не оставит ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось.       Тёмина ладонь всё ещё в Толиных руках, тянется к лицу. Толя тихо шипит, когда пальцы неосторожно задевают глубокую ранку на нижней губе.        - Дома в аптечке мазь есть, - вздыхает Артём. - Надо было обработать.        Тёплая ладонь скользит дальше, оглаживает щёку, нежно заправляет за ухо прядь влажных, спутанных волос.        - Дождя на улице не было, я бы услышал, - хмурится. - Почему волосы мокрые?        - Да это я, в общем... Пока в коридоре там ждал...       - Перенервничал? - ласково спрашивает Тёма, продолжая поглаживать Толю по щеке. - Искупаться под краном решил?        - Типа того, - вздыхает Толя.        Не стоит Тёме знать, что он не только под ледяную воду голову сунул, а ещё и о зеркало лбом побился. В чувство себя привести хотел. О почти в мясо обгрызанных ногтях Тёме знать тоже не стоит.        - Испугался, маленький? - Тёма ведёт ладонью по шее, плечу, спускается вниз, нащупывает Толино запястье. Напрягается. - Я тоже испугался. Ты даже не представляешь, как.        - Не представляю, - соглашается Толя. - И как ты вообще... Ну... Не представляю... Я бы там умер уже, наверное.        - Ну, не умер бы, я же не умер. Но, Толь, я должен тебя предупредить. Я разговаривал с врачом. Вернётся зрение или нет, будет понятно примерно через неделю, и если...       Тёма резко замолкает, поджимая губы. Толя этот жест знает. Берёт его ладонь в свою, легонько сжимает, целует костяшки пальцев. Тёма приподнимается на локтях, садится, вытягивает вперёд руки. Толя двигается ближе, заключая его в крепкие объятия.        - Я с тобой, Тём, - шепчет ему на ухо, покрывая поцелуями гладкую макушку. - С тобой.       Тёма горячо дышит Толе в шею, дышит глубоко, медленно, видимо, старается своё состояние в норму привести. "Вдох-пауза-выдох-пауза" - стандартная дыхательная гимнастика, помогающая успокоиться. Тёма действительно горячий, в жестковатой на ощупь светло-голубой больничной рубашке с застёжками на спине, и если замереть и задержать дыхание, можно почувствовать, как его тело бьёт мелкая дрожь.        Тёму колотит. Не сильно, еле заметно, но колотит, и у Толи от этого ощутимо рвётся что-то на сердце.        - Я пробовал вставать, ходить по палате... Страшно это... Без возможности видеть...        Толя молчит, дышит ему в макушку, гладит по плечу. Слушает. Чувствует, как тёплым носом ему щекотно водят по шее, но не смеётся. Неуместно это...        - Это как в темноте по коридору идти, только к темноте привыкнуть можно, а здесь...       Это действительно страшно. Толя где-то слышал, что слепые не видят сплошную темноту, как многие думают - они вообще ничего не видят. А к этому привыкнуть невозможно, если только ты не родился слепым или это не постепенно прогрессирующее заболевание.        - Сильно больно было? - сочувствующе спрашивает Толя. Кажется, что ответ очевиден, но ему всё-таки хочется от Тёмы это услышать. Чтобы тот выговорился наконец. Может, хоть чуть-чуть полегче станет.        - Сначала не очень, - Тёма пожимает плечами. - Я даже не понял, что произошло, просто вспышка. А потом да, потом уже... Но больше страшно было, чем больно. Тем более наркоз дали...        Тёма несильно вздрагивает.        - Тш-ш, - Толя покачивает его в объятиях. - Отдыхай, вечером домой тебя заберу.        - Отдохнёшь тут, - ворчит Тёма куда-то Толе в грудь, но звучит он уже спокойнее. - Пить нельзя, мне в горло как будто песка насыпали... Тошнит сильно. И глаза очень болят.        - Если бы я мог забрать хотя бы часть... - шепчет Толя.        - ... я бы тебе не дал...        Толя знает - действительно не дал бы. Да и сам Толя бы не дал, будь он на месте Артёма. Такие уж они друг у друга - уж лучше страдать самому, чем смотреть, как страдает твой близкий человек и не иметь возможности помочь.        Бессилие - страшная штука.        Воды Толя Артёму всё-таки даёт - по чуть-чуть, маленькими глотками, чтоб не спровоцировать ещё большую тошноту. Целует его мягкие влажные губы, поправляет одеяло, приоткрывает окно в палате - впустить хоть немного свежего воздуха.        - Попробуй поспать, - пожимает плечами. - Как раз к вечеру проснёшься.        Тёма кивает, ворочаясь под одеялом. Толину ладошку не отпускает - обеими руками держит, прижимает к груди. Толе, мягко говоря, неудобно сидеть вот так, на коленях, на жёстком больничном линолеуме. Оглядываясь на дверь и надеясь, что его за такое не четвертуют, он снимает кроссовки.        - Двигайся к стеночке.       От еды Артём отказывается - всё ещё борется с желанием выплюнуть все внутренние органы и залить оба глаза лидокаином. Сворачивается комочком на кровати, цепляется то за подушку, то за одеяло и лежит так. Молчит. Как котёнок, которого только что привезли из ветеринарной клиники, где мучали неприятными процедурами. Хотя почему "как"? Так и есть.        Толя ложится рядом, и тёплые пальцы Артёма сразу же отпускают одеяло и стискивают его плечо.       - Ну иди ко мне... Иди сюда...        Тёма двигается ближе, укладывает голову на Толино плечо, как настоящий слепой котёночек, тычется носиком в шею. Толя гладит его по голове, чувствуя, какой тот горячий. Горячее, чем обычно. Это не может не беспокоить.        - У тебя температуры нет? - спрашивает, мягко касаясь губами лба. Чуть отодвигает повязку и целует складку между бровями - от болезненной нахмуренности, не покидающей Тёмино лицо последние сутки.        - Не знаю... - тихо-тихо, одними губами отвечает Тёма. Сил у него не осталось даже на то, чтобы сделать глоток воды, не то что задумываться, какая у него там температура.        - Я тогда градусник принесу.        - Нет, не вставай...        Голос слабый-слабый, хриплый. Жалобный какой-то. Умоляющий.        - Я так хорошо лежу... На тебе...        Губы Тёмы трогает лёгкая улыбка. Вместе с ним улыбается и Толя.        - Спи, - шепчет ему на ухо, поглаживая по плечу. - Засыпай...        Выбраться из-под крепко спящего Тёмы сложновато, но Толя справляется. Температуру измерить всё-таки нужно, пока они вдвоём не загорелись вместе с кроватью. Толя прижимает руку Артёма к телу, чтоб градусник не выпал, обнимает его со спины, гладит горячую голову, прослеживая подушечками пальцев синеватые вены.        К счастью, градусник ртутный - не разбудит Тёму писком о том, что можно вытаскивать.       Тридцать семь и семь. Неприятно. И не собьёшь ведь - ниже тридцати восьми обычно не сбивают. Остаётся только лежать рядом, надеясь, что за ночь Артёму хуже не станет, напоить утром горячим чаем и всё-таки заставить съесть хоть что-то. Желательно полезное. Желательно суп.       Уже засыпая, Толя тянется за телефоном. Толя Ломов: Валь привет научи варить борщ пж в инете непонятно       Артём просыпается посреди ночи. Или не просыпается. Толя не знает. Только слышит тихий стон и чувствует, как тёплое тело двигается к нему ближе. Тёма дышит и ртом, и носом, и Толину шею обжигает горячим воздухом.        - Не уходи... - То ли во сне, то ли нет, бормочет Тёма.        Наверное, всё-таки ему что-то приснилось - ворочается, то отстраняясь от Толи, то прижимаясь к нему. Никак не может удобно уложить голову на подушку.       - Тшш... - Толя дарит мягкие поцелуи участку нежной кожи за ушком, подушечками пальцев касается щеки.        И чуть не подпрыгивает, когда слышит тихое:        - Толь... Пить хочу...        Через секунду Артём уже полулежит-полусидит у Толи на коленях и жадно глотает прохладную воду из керамической чашки с Лосяшем. Толя гладит его по горлу - глотать всё ещё почему-то тяжеловато, хотя наркоз уже давно должен был отойти. Оставляет уже пустую кружку на тумбочку и покачивает Тёмку в объятиях, как маленького ребёнка.        - Давай обратно спать.        - Не могу... - качает головой Тёма, а у самого уже речь бессвязная и голова на Толино плечо сама падает. Бормочет Толе в ключицу куда-то что-то неразборчивое, пока окончательно не засыпает.        Толя бережно укладывает Тёмку на постель, накрывает одеялом. Аккуратно поправляет повязку - чтобы сильно не давила на виски, спать с бинтом на голове не очень удобно. Устраивает Тёмкину голову у себя на плече.       А утром Толя просыпается уже один.       Подскакивает на кровати, оглядываясь по сторонам - не отошёл ещё ото сна, не понимает, чудится ли ему отсутствие Артёма или нет. Часто-часто моргает, привычно тянется почесаться в районе ключицы. И застывает, когда чувствует, что футболка слегка влажная.        - Тём! - Толя обеспокоенно выбегает в коридор, игнорируя потемнение в глазах от того, что слишком резко встал. - Тём, ты где?        Ответом служит шум откуда-то с кухни.        Тёма каким-то образом умудрился дотащить стул до кухонных шкафов, видимо, хотел достать что-то с верхних полок. И сейчас балансирует в очень неустойчивой позе и всё ещё с повязкой на глазах.       Толя замирает.        Окликнуть Артёма не вариант - он же не видит ничего, ещё испугается, грохнется. Да его сейчас любой звук напугать может... Даже если тихонько зайти...       Впрочем, решение приходит само собой. Артём всё-таки теряет равновесие.        Толя реагирует мгновенно - за какие-то доли секунды оказывается рядом и очень вовремя подставляет одну руку Тёме под спину, а другой ловит его под коленями. Тёма от неожиданности и испуга сильно вздрагивает, больно вцепляется в Толины плечи.        - Тш-ш... Это я, я... - Толя целует его в лоб, продолжая держать на руках, и Тёма заметно расслабляется, однако, пока Толя несёт его до кровати, руки не разжимает.       Наверняка потом это аукнется Толе россыпью из синяков, но сейчас на это абсолютно наплевать. Сейчас главное - тёплое и слегка дрожащее тело у него на коленях и влажное пятно на пижамной футболке.        - Ты чего тут устроил с утра пораньше?       - Завтрак хотел сделать... Тебе.        Толя вздыхает.        - Ну ты совсем дурной, что ли? Я, конечно, обожаю, когда ты готовишь, но если бы я не проснулся раньше?.. Нашёл бы утром твоё тело с разбитой головой, вот офигенный был бы завтрак...        Тёма вздыхает, ёрзает, устраиваясь поудобнее у Толи на коленках, кладёт голову ему на плечо, утыкаясь в шею тёплым носом.        - Ну а что, мне всё время сидеть, как инвалиду, пока ты всё делаешь? Я так не хочу...        Теперь опять вздыхает Толя. Знает - ему бы за такие фокусы Артём давно нос бы откусил. И мягко кусает Артёма за нос. Тёма смешно морщится, фыркает, как ёжик, и снова прячется в ямке между Толиной шеей и ключицей.        - Ты молодец, - Толя сам от себя таких слов не ожидает, просто говорит то, что, наверное, сам хотел бы в такой ситуации услышать. - Даже стул сам смог пододвинуть, шкаф открыть... Не ударился? - Тёма мотает головой. - Ну вот, видишь, какой ты умничка!.. Только не рискуй так собой, пожалуйста, хорошо?..        - Не буду, - кивает Артём. - Я хотел блинчики сделать... А мука наверху стоит...        - Сделаем вместе, - Толя встаёт с кровати прямо с Тёмой на руках, на что получает возмущённое:        - Поставь меня на землю, я не принцесса!       - Ещё какая принцесса, - громко чмокает Тёмку в нос. - Рапунцель... Ай! - обиженно поводит плечом, которое Тёма только что стукнул.       О том, плакал ли Тёма во сне или у него просто заслезились глаза, Толя пока не спрашивает - не время. Во время перевязки будет ясно, тогда и поговорить с Артёмом спокойно можно будет. А сейчас, когда они вместе готовят завтрак, портить настроение не очень хочется.        Они действительно жарят блинчики, естественно, измазав мукой всё, что только можно измазать мукой, включая Толины волосы. И не только потому что некий тридцативосьмилетний Артём Вадимович впал в кризис трёх лет, именуемый у психологов как период "Я сам!". Ещё и из-за Толиной неуклюжести. Да и просто побеситься и поржать захотелось немного.       Есть с завязанными глазами несложно, как оказалось - Толя попробовал. Не одному же Тёме отдуваться. Единственная проблема - невозможность, не попробовав, определить, какое варенье или соус добавляешь, и есть риск смешать сыр с малиновым джемом вместо кетчупа.        Мыть посуду одному Тёма Толе тоже не позволяет. Стоит рядом с полотенцем наготове.        А после завтрака его энтузиазм как-то резко пропадает. Артём будто гаснет, мрачнеет, на ощупь уходит в спальню, как-то скованно двигаясь.        И Толя всё понимает.        Артём ждёт утренней перевязки.        Будь он хоть пятьдесят раз кандидатом медицинских наук и ещё столько же раз практикующим врачом - боль не любит никто. Особенно сильную, ноющую, въедливую такую, от которой очень трудно отвлечься и хочется, чтоб прекратилась побыстрее. Тёма вообще человек терпеливый, может вообще не пикнуть во время особо болезненных процедур, когда любой нормальный человек давно бы уже орал как сумасшедший. Но Толя такого для него не хочет. Толя знает, каково это - не иметь возможности поплакать от боли, сжать чью-то руку, вскрикнуть. Кусать губы, лишь бы не проронить ни звука.        Толя позволяет себе показать свою боль только с Артёмом и немного с Валей. Всё.       А Тёма?        А Тёма лежит, ждёт Толю со списком лекарств. Послушно ложится головой Толе на колени.        Толя повязку снимает бережно, аккуратно развязывает. Мягко ловит Тёмины руки, тянущиеся к глазам, видимо, закрыть их руками - какой-то безусловный рефлекс. Кожа вокруг слегка красноватая, очень-очень сухая.        Как будто от долгих слёз...        - Открой глаза на пару секунд... - Толя нежно целует бровь, гладит тыльной стороной ладони по щеке.        Артём мотает головой.        - Ну чего такое?.. - Толик свой голос сам не узнаёт - никогда ни с кем так ласково не разговаривал, даже с детьми. - Ну надо, Тём, надо...        Тёма вздыхает, щупает Толю, находит его ладонь и мягко, но вполне ощутимо сжимает. Это хорошо. Значит, Толе показывать боль он может. Значит, ему будет хоть немного легче.        Толя обеспокоенно наблюдает, как слегка дрожат длинные ресницы, как совсем чуть-чуть приоткрываются веки. Глаза выглядят абсолютно так же, как и до несчастного случая с ультрафиолетом - тёпло-карие, с хвойно-зелёным оттенком, разве что красноватые. Любоваться приходится недолго - Тёма тут же жмурится и шипит, как самый настоящий котёнок, Толину ладонь сильнее сжимает. Снова тянется свободной рукой к глазам, но Толя её вовремя перехватывает.        - Ну как?.. - спрашивает нетерпеливо, но осторожно.        - Мутно, туманно, - отвечает Тёма. - И больно.        - В первые дни так и должно быть, - Толя успокаивающе гладит Тёмку по голове. - Я говорил с врачом.       - Я знаю, - Тёма слегка улыбается. - Я тоже с ним говорил, Толь.        - Ой, всё, слишком умный, - наигранно отворачивается Толя, но тут же целует Тёму в лоб.        Он берёт мягкое-мягкое полотенчико, смачивает кипячёной водой кончик и очень осторожно промакивает кожу вокруг глаз. Тёма глубоко дышит, поджимает губы и за Толину толстовку цепляется - обе руки-то у него заняты.        А самое страшное впереди - дезинфицирующие капли...        - Я рядом... - Толя прижимается губами к губам, чувствуя, как заметно напрягается Артём.       - Может, лучше не надо?.. - улыбается, старается хоть как-то обстановку разрядить.        Когда смешно, тогда не страшно, так ведь?..       Толя и сам решается непозволительно долго. Не любит он это - боль сильную причинять человеку, которого больше всего на свете любит. Но придётся. И от этой мысли скручивает желудок и трясутся руки.        Ладно. Раньше начнут - раньше закончат. Как говорится, лучше уж отстреляться поскорее.        Толя очень аккуратно приоткрывает чужие веки и капает пару капель в глаз. Тут же получает вполне ощутимый удар ладонью по руке, сильное шипение, уже непонятно какой раз по счёту ловит Тёму, пытающегося потереть глаза, за руки.        - Пусти... - как-то отчаянно-жалобно просит Тёма.        Боль, видимо, близка к адской - он вырывается, трясёт руками и ногами, даже головой, как будто надеется стряхнуть с себя эту разъедающую гадость. У Толи на глазах у самого слёзы выступают - никогда Артёма таким не видел. След от хлёсткого удара Тёминой ладони по предплечью постепенно краснеет и как будто загорается. И чувство вины от того, что до такого состояния его довёл он, Толя, никак не хочет оставить в покое, давит на плечи тяжёлым грузом. Он целует Тёмку в губы нежно-нежно, стараясь забрать хотя бы часть боли себе, облегчить страдания близкого человека хоть немного.        Второй глаз Тёма закапать не даёт. Уворачивается, отбивается от Толи руками, даже умудряясь выбить у него флакон с каплями.        - Не надо!..        И понимает ведь, что надо. Что без этого не обойтись. Но желание избежать боли сильнее здравого смысла.        Толя его вот нисколько не осуждает. Сам бы уже давно орал, как резаный, да так, что соседи на крики наверняка вызвали бы полицию.        - Надо, Тём, надо... - вздыхает. - Я сам не хочу... Но надо...        - Легко говорить, не тебе же...        Толя не обижается на эти слова. Мало ли что человек в приступе боли может сгоряча сказать. Ловит момент, когда руки Артёма находятся максимально далеко от его лица, и тут же капает лекарство во второй глаз.       - Твою мать!..       Тёма трясёт руками у лица, будто веером - словно надеется жжение таким образом ослабить. Толя не выдерживает. Поднимает его рывком под руки, сажает к себе на колени, облокачивает на себя. Терпит цепкую хватку сильных пальцев за плечи и спину. Синяки точно останутся, но если Артёму станет хоть немного легче - пусть хоть в кровь.        - Ай-ай-ай, как же жжёт... - бормочет Тёма куда-то Толе в грудь. - Как будто шампуня налили... Цитрусового... Или кислоты...        - Потерпи, мой хороший... Пожалуйста... Сейчас пройдёт...        Легко сказать "потерпи". Толя Артёму уже готов орден за стойкость выдавать и памятник ставить.        - Прости-прости-прости... Пожалуйста, прости меня... - несколько раз целует Тёму в макушку. - Прости...        - Мучитель ты, - бурчит Тёма. - Я буду жаловаться в общество защиты Артёмов.        Понимает, конечно, что Толя не от хорошей жизни ему перевязку делал. Не в своё удовольствие. Но когда ноешь - тогда легче становится.        - Общество защиты Артёмов? Такое есть? - Толя даже радуется, что Тёма его слёз сейчас не видит. Ни к чему ему волноваться лишний раз.        - Будет. Я основатель.       Он гладит Тёмку по голове, гладит щёки, ушки, дарит мягкие поцелуи. Позволяет прерывисто и часто дышать, прижавшись к себе. Чувствует, как вздымается чужая грудная клетка от каждого вдоха.       - Что ж так больно-то... - жалобно ворчит Тёмка, трётся о Толю лбом.        Толя от бессилия уже выть готов и на стенку лезть. Целует Тёмкину руку, прижимает его к себе.        - Маленький ты мой...        Странно это, наверное, как-то - держать на руках человека, который лет на десять с лишним тебя старше, и называть его маленьким. Но Толю это сейчас вообще не волнует. Его волнует только сильно колотящееся Тёмкино сердце и его попытки привести в норму дыхание.        Боль оставляет его в покое минут через пять. Не до конца, но оставляет. И Толя облегчённо выдыхает, чувствуя, как Тёма расслабляется и будто обмякает в его руках.       Толя очень надеется, что правильно завязал бинт на Тёминой голове. Должен был правильно. Нет, руки у него, иногда, конечно, растут не из того места, но с таким простейшим действием-то он должен был справиться.       Что его смущает - так это то, что решивший поспать после обеда Тёмка никак не может удобно устроиться. Сворачивается маленьким комочком у него в руках, потом отворачивается, обнимая себя со спины Толиной рукой, разворачивается обратно уже через пару секунд, кладёт голову Толе на живот и обнимает его бедро, потом отпускает и снова меняет позу.        - Ну чего ты? - не выдерживает Толя. - Ляг уже, как тебе удобно, а я тебя просто обниму и всё.        Это ещё одно условие - спать Артём согласен только с Толей в обнимку, мол, "я больной, мне можно". Толя, напоминая ему о том, что, вообще-то, уже около года они спят в обнимку всегда и везде, хмыкает, но ни в коем случае не возражает.        - А как лечь удобно, если мне никак неудобно? - ворчит Тёма.        - Болит что-то? Или повязку давай поправлю, - предлагает Толя, поглаживая Тёмино плечо.        - Да нет, просто как-то... То жарко, то холодно становится.        - Температуры нет у тебя? - Толя тыльной стороной ладони касается его лба. Горячий.        - Есть, скорее всего, но не такая, что прям сбивать надо, - поясняет Тёма. - Тут только тепло, питьё обильное, которое в меня уже не лезет, и лежать ждать, пока организм справится.        - А это нормально, что она второй день уже?..        - Нет. Видимо, так себе справляется организм.        - Давай чай тебе сделаю?.. - Толя продолжает Тёмино плечо поглаживать.        - Говорю же - не лезет, - слегка раздражённо вздыхает Тёма. - Чуть попозже давай.        - С печеньками?        - С печеньками. Имбирными, - Артём наконец находит удобное телоположение, лёжа прямо на Толе и обнимая того поперёк груди. - А сейчас я очень-очень хочу спать.        И Толя прекрасно понимает, почему.       Он работает за ноутбуком, сидя в гостиной. На работу в лабораторию не выходит, но помочь коллегам удалённо-то он может - по базам номер пробить, камеры посмотреть, почтовый ящик подозреваемого вскрыть. Зачем сидеть без дела?        Стук компьютерных клавиш Толе всегда нравился. Мягкий такой, размеренный звук, под который он за годы студенчества уже приучился засыпать. А если ещё и клавиатура хорошая, новая, то Толя просто балдеет. Печатает и сам наслаждается.        Помимо стука клавиш, уши улавливают и тихую поступь шагов по паркету. Артём, видимо, проснулся. На ощупь находит гостиную, заходит, вытянув вперёд руки на всякий случай, тянется к дивану.        - Толь?        - Я здесь, - Толик протягивает руку, дотрагиваясь до Тёмы. - Иди сюда, аккуратно только, не ударься.        - Не должен, - Тёма на удивление ловко обходит угол стола и приземляется рядом с Толей. Тут же укладывает голову ему на колени, прямо на клавиатуру ноутбука, и на экране в поисковой строке тут же набирается какая-то белиберда.        Толя тихо смеётся.        - Это я на что лёг?        - На мой ноутбук, - продолжает хихикать Толя. - Удобно тебе?       - Честно говоря, не очень... - Артём приподнимает голову, чтобы Толя мог вытащить из-под него гаджет. - Помягче не мог купить?        Толя смеётся.        - Обязательно куплю, - отвечает, поглаживает Тёму по голове. - Ну как ты? Выспался?        - Думал, что да. А потом как-то тревожно стало, проснулся, а тебя нет. Зачем ты ушёл? - немного обиженно спрашивает Тёма, поворачиваясь к Толе, и тот будто видит этот взгляд сквозь повязку - по-детски недовольный, насупленный такой.        - Поработать надо было, боялся тебя разбудить, - Толя гладит большим пальцем нахмуренные брови, разглаживает морщины между ними.       - Стук клавиш меня бы не разбудил, - бурчит Тёмка. - А вот твой уход - очень даже.        - Ну прости... Прости-прости-прости, - Толя берёт его лицо в ладони, всего зацеловывает. - Прости...        - Не уходи больше.        - Не буду.       Видимо, и правда Толино отсутствие Тёму напугало. Лежит головой у него на коленях, обнимая его руку, изредка щекочет кожу носом или подушечками пальцев. Толя, как человек к щекотке весьма чувствительный, только ёжится и хихикает, когда Артём ещё и губами его кожи касается.        - Какой же ты...        - Какой? - спрашивает Толя, чмокая Артёма в макушку.        - Бархатный. Персиковый. Шёлковый.       Толя усмехается. Каким каким, а бархатным и шёлковым он никогда не был. Наоборот - первым превратился в прыщавого подростка в переходном возрасте и так и не прекратил им быть. До сих пор, вон, всякими масками-умывалками пользуется. А Тёма, вон, любит, бархатным называет. Покупает ему самые лучшие витамины и крема, появившиеся на морозе трещины нежно смазывает какой-то немного жгучей мазью со странным запахом. Носом по Толе водит, губами.        Одной рукой печатать не очень удобно, и Толя пытается вторую хоть немного освободить. Не получается. Артём не даёт. Обнимает её, как коала, бицепс целует.       - Тём, ну как я печатать буду? - Толя мягко улыбается, хоть и знает, что Артём его сейчас не видит, по голове его гладит.        - Не знаю...        - А кто знает?        - Не знаю, кто знает, но это, - Он щекотно целует Толю в плечо, от чего тот смешно ёжится, - моя рука. И я её не отдам.        - Мне закончить надо, осталось совсем чуть-чуть, - Толя как-то по-детски надувает губы. - А потом, обещаю, не отлипну от тебя.       - Ты, кстати, обещал чай, - напоминает Артём, нехотя отпуская Толину руку. - С имбирными печеньками.       - Будет тебе чай и печеньки будут. Всё, что хочешь, будет, - Толя ласково целует Тёму в висок. - Но сначала я закончу, хорошо?       Он просыпается посреди ночи от какого-то внутреннего толчка. Того самого странного ощущения, когда мозг резко начинает сигналить о том, что что-то случилось, даже если не случилось ничего, и заснуть после таких пробуждений бывает очень сложно.        Но сейчас Толя своему мозгу безумно благодарен. Потому что на краю кровати, поджав ноги, в которых сбилось одеяло, лежит Тёма. Лежит и тихо всхлипывает, будто стараясь заглушить, вот только напрасно.        - Тём? - Толя осторожно касается чужого подрагивающего плеча и отдёргивает руку, когда от неожиданности Артём резко вздрагивает. - Тшш... Прости, не хотел напугать...        Тёма поворачивается к Толе, нащупывает его руками, двигается к нему ближе. Толя пускает его в свои объятия и чувствует, как от дрожи чужого тела в руках начинает колоть сердце.       - Тём, ну ты чего?.. Тёмка...        Артём за Толину пижаму цепляется, как за круг спасательный, прижимается к нему всем телом, а у самого повязка уже насквозь мокрая.        - Извини, - шепчет куда-то Толе в шею, всхлипывает снова и с новой силой плачет.       Толя Тёму крепко обнимает, по спине гладит и не знает, что делать. С одной стороны, надо дать выплакаться, но с другой, Толя даже представить боится, какую резь в обожжённых глазах могут вызвать слёзы.        - Тём, ну... Ну не плачь, - беспомощно так просит, целуя его в макушку. - Ну больно же будет, ну не плачь, Тём, ну...        - Не могу... - шёпотом отзывается Артём, только сильнее в Толю вжимаясь, - не могу...        Плохо ему. Морально плохо. И единственное, что может сделать Толя - просто прижимать его, дрожащего, к себе и шептать на ушко всякую успокаивающую фигню, надеясь, что поможет. Зацеловывает его всего, и лобик, и носик, и ладошки, даже ушко гладит аккуратно подушечками пальцев.        - Тёмка... Котёночек ты мой... Ну чего такое, м?..       - Я не... - Тёма прерывается на то, чтобы сделать судорожный вдох - от сильных рыданий грудная клетка ходуном ходит, - я не смогу... Слепым...       - Ну врач же сказал, что прогнозы хорошие, что всё хорошо будет, и видеть будешь...        Такое себе утешение, Толя знает. Он бы сам на это точно не купился, и на самом деле, он искренне не понимает, как Тёме ещё удаётся настолько бодро держаться. Знает - сам бы уже давно в окно вышел. От отчаяния и безысходности.        - Я знаю, знаю, - кивает Тёма, - но всё равно страшно... Я уже потрогал шрифт Брайля на упаковках от лекарств - я ничего не понимаю, Толь... Я не смогу... А работать как, если зрение - мой главный инструмент?.. Я не хочу... Не могу...        Артёма снова накрывает удушливыми всхлипами, и Толя чуть сильнее прижимает его к себе, поглаживает его спину. Он знает - Тёме нужно время просто выплакаться наконец, выпустить уже весь тот страх и боль, преследующие его последние дни. Тёма - не бесчувственная машина, чтобы всегда, на все молнии, которые кидает в тебя жизнь, только отмахиваться, ловить их руками, своим мужеством и силой характера показывать пример остальным.       Тёма тоже человек. Такой же смертный, как и остальные. Из крови и плоти. И ему тоже может быть больно. И ему тоже нужно выговориться, выплакаться, ему тоже нужен рядом кто-то, в кого можно спрятаться, уткнуться лицом, расслабиться наконец и дать волю эмоциям.        Даже если этот кто-то - худой и мерзлявый парнишка, который может только прижимать его к себе и шептать то, что Тёме сейчас важнее всего услышать.        - Я с тобой... Я с тобой... С тобой, с тобой, с тобой...        Слёзы - самый безопасный способ эмоции выплеснуть, самый безболезненный. Но не для Артёма и не сейчас. Не когда солёная жидкость обжигает глаза.        Один маленький плюс в этом всё же есть - физическая боль от моральной отвлекает хотя бы немного.       Толя мягко промакивает чужие веки смоченной в кипячёной воде марлей, пока целует сухие горячие губы. От боли старается отвлечь, переключить на себя внимание. Тёма на поцелуй не отвечает, просто рот приоткрывает немножко и за Толю держится, мол, делай со мной всё что хочешь. И Толя делает - мягко захватывает сначала верхнюю губу, затем нижнюю, трётся своим носом о его и вздрагивает, когда на щёки ложатся широкие тёплые ладони.        - Толь...        - М?        - Хочу твои пальцы. Внутри. Чтоб всех тараканов из меня выдавить.       Толя помнит, где лежит смазка. Верхний ящик прикроватной тумбочки. Там же и влажные салфетки, и пара запасных ингаляторов от астмы, и купленный Толей на маркетплейсе жидкий вибратор, действие которого они уже успели проверить на самом Толе.        - Облепиха, - принюхивается Тёма и растягивает губы в блаженной улыбке.        - Так это ж твой бутылёк, - пожимает плечами Толя, приспуская с Артёма пижамные штаны вместе с трусами.        Он ложится полубоком, прижимая Тёму к себе, гладит его бедро, переходит на талию и снова на бедро. Кончиками пальцев еле-еле ведёт по выпуклому беловатому шраму на боку, чувствует, как Тёма ёжится от пробежавших по его спине мурашек.        - Щекотно, - говорит.        - Ты же не боишься щекотки, - удивляется Толя.        - Не боюсь. Но когда ты так делаешь, это прям... Как током... Сделай так ещё раз.        - Поздравляю с новой эрогенной зоной, - хмыкает Толя, послушно пробегаясь по нежной неровной коже, и Тёма утыкается ему в грудь лицом и шумно вздыхает.        Член у него ещё полностью не стоит, но уже твердеет и слегка пульсирует - это Толя может по его реакции предполагать. Продолжает гладить Тёмино бедро, иногда переходя на упругие ягодицы, легонько щекочет заднюю часть бедра - Тёма ожидаемо улыбается и хитро мотает головой: говорил же, мол, что не боюсь. Целует горячий лоб, стараясь не задевать повязку на глазах - им и так уже сегодня досталось от прописанных врачами капель, от которых даже такие терпеливые к боли люди, как Артём, готовы на стенку лезть.       А сейчас лезет Тёма не на стенку, а на Толю, когда тот предварительно разогревает смазку на пальцах и колечко мышц очень аккуратно гладит. Тёма Толину пижаму сжимает, бёдрами чуть вниз толкается нетерпеливо, на что Толя чмокает его в нос и всё-таки входит на одну фалангу.       - Ещё, - тихонько просит Тёма. - Чуть-чуть глубже.        - У меня не настолько длинные руки, - оправдывается Толя.        Он немного меняет тактику - убирает руку и просовывает её прямо между Тёминых ног, не забыв погладить внутреннюю сторону бедра и получить тихий стон в ответ. Мягко давит на чувствительное местечко за мошонкой, массирует тремя пальцами. Тёма в ответ только улыбается довольно.       - Приятно, - говорит. - Но ты всё-таки войди лучше...        Толя снова входит. Гладит смазанным пальцем слизистую, мягко растягивает. Чуть позже второй палец добавляет. Большим пальцем снова начинает снаружи массировать, то самое местечко между мошонкой и анальным отверстием. Тёма от удовольствия жмурится, бёдрами ёрзает. Сильнее за Толю цепляется, сдвинув его пижамную кофту вниз и оголяя плечо, тычется губами в голую кожу.       - Чуть выше, - просит.        Толя послушно входит пальцами поглубже, наконец, нащупывая простату. На пробу касается пальцами, давит несильно.        - Тут? - спрашивает.        Тёма охает и коротко целует Толю в плечо.       - Да-да, вот здесь, - шепчет, а сам дышит тяжело.       Толя мягко чувствительное место начинает поглаживать, почти не нажимая, а другой рукой Тёму продолжает к себе прижимать и плечо его гладит. Тёма уже посильнее бёдрами по кровати елозит, ноги поджимает переодически.        - Ещё, - шёпотом тихим выдыхает, - пожалуйста, быстрее...       Толя слушается, подушечками пальцев на простату надавливает и массирует с нажимом, трёт, из Тёмы тихие стоны выжимает. Тёма замирает, напрягается весь, сам на пальцы толкается.        - Ещё... - просит.        Сам уже весь зажатый, бёдра дрожат мелко, член уже к животу прижат, головкой задевает Толину пижаму, заставляя Тёму вздрагивать. В предоргазменном сверхчувствительном состоянии находится, когда вот ещё чуть-чуть, ещё капельку - и блаженство, но чего-то как будто не хватает, что-то мешает в эту негу провалиться. Глаза у Тёмы невольно закатываются (Толя в этом уверен, хотя и не видит сквозь повязку), рот приоткрыт в беззвучном стоне. Тёма лицом в Толю утыкается, вцепившись пальцами в его пижамную кофту так, что побелели суставы. Тёма ноги сводит, и Толя едва от боли не стонет - его предплечье нехило так прищемили.        Тёма во время оргазма выглядит так, будто ему безумно больно - жмурится, дышит часто, напрягается весь, зажимается. А потом со стоном выплёскивается себе на живот и частично на Толину пижаму, и оргазм яркий, довольно продолжительный, даже когда выплёскивать уже нечего, член пульсировать продолжает, а любое касание по сверхчувствительной простате вызывает стон.        - Ещё хочу, - бормочет куда-то в Толино плечо, легонько его прикусывая.       Как скажете. Толе ради Тёмы вообще ничего не жалко - ни зажатого между сильных бёдер предплечья, ни укусов на плече, ни угрозы порвать пижаму. Пусть рвёт, Толя новую купит. Главное, что Тёме хорошо.        - Не смей останавливаться...        - А ты... Ну, сможешь? - неуверенно спрашивает Толя. - У тебя же всё сейчас перестимулировано...        Меньше всего на свете Толя хочет боль Артёму причинить. К тому же, ему не двадцать лет уже - кончать по шесть раз за вечер. Но самого Тёму, похоже, это вообще не волнует.       - Не останавливайся, прошу... - Артём сам насаживается на пальцы бёдрами и гортанно стонет. - Боже...       Запястье уже болит, кажется, скоро отвалится, но Толе всё равно. Продолжает с нажимом массировать простату круговыми движениями, Надавливает, трёт и снова массирует.        А Артёма уже нехило так кроет всего - с набухшей головки обильно течёт, и Толя борется с желанием эту естественную смазку и остатки уже засохшей спермы по головке размазать, ноги сведены так сильно, что у Толи скоро сломаются кости, дрожит весь, лицо прячет в Толином плече, бёдра ходуном ходят.        - Больно, - шепчет, - больно-больно-больно...       Конечно, больно. Дрочить сразу после оргазма, тем более такого мощного, всегда больно. И самыми чувствительными всегда слизистые оказываются. Головка члена разбухшая, пульсирующая, простата твердеет так, что каждое касание посылает разряд тока в поясницу и низ живота. Но Толя не останавливается - Тёма сам попросил, значит, знает, что делает. Сам же говорил не останавливаться. И лучше уж такая боль, близкая к удовольствию, чем боль на душе, раздирающая, разрывающая на части.        Толя успокаивающе его горячий лоб целует, чуть сильнее на набухшую простату давит. Бешеную пульсацию чувствует подушечками пальцев.        - Больно, - всхлипывает Тёма. - Сильнее... Быстрее, пожалуйста...        - Тшш... - Толя его снова целует, свободной рукой поглаживает спину, ускоряет движения руки.        Он знает, насколько эти ощущения болезненно острые и в то же время невыносимо сладкие. Когда сначала по телу пробегает разряд боли, а потом он сменяется чистым удовольствием, сосредотачиваясь внизу живота.        - Очень больно, - хнычет Тёма. - Не могу... Толь, больно, больно, пожалуйста...        - Тш-ш... Давай, хороший мой, котёночек мой, ну, расслабься... Сейчас, сейчас...       Повязка на глазах уже влажная - от слёз. Тёме и безумно хорошо, и одновременно безумно плохо, он мечется в руках Толи, а затем застывает, сильно вцепившись в его плечо зубами, и кончает, натурально рыдая, уткнувшись в Толину грудь. Кончает сухо - член беспомощно дёргается, пульсирует, но спермы уже нет.        Второй оргазм, уж тем более анальный - яркая вспышка нереального удовольствия и мучительной боли одновременно. Тёма отдышатся пытается, к Толе льнёт, как котёнок.        - Всё-всё-всё, - Толя вытаскивает пальцы, тыльной стороной ладони гладит Тёму по щеке, в губы целует. - Умничка ты мой...       Обоим бы в душ, но сильная слабость делает своё дело - приковывает их к кровати. Толя за салфетками тянется, бережно-бережно вытирает его живот, паховую область, и морщится от надрывного стона - член у Тёмы хоть и обмякший, но болезненно чувствительный. Толя помогает Артёму штаны пижамные обратно натянуть. Лицо покрывает поцелуями влажными.        - Тшш, - тихо шепчет, практически одними губами. - Я рядом, Тём, я здесь, всё хорошо....        - Спасибо, - так же одними губами отвечает Артём, носом нащупывает впадинку между Толиной шеей и ключицей, утыкается туда и сразу же вырубается, наверное, от переизбытка чувств. Так и сопит в Толю, который его одеялом укрывает и прижимает этот маленький комочек к себе.       Толя снова работает, а Тёма просто лежать не хочет - и так лежит почти всё время. Ходит по гостиной, тактильно пробегаясь по полкам с книгами. Находит ящик с пластинками, копается там, тщательно ощупывая каждую, - иногда на упаковках бывают рельефные буквы, выбирает, наконец, какую-то одну и ищет Толю.        - Это кто?        Толя забирает из его рук пластинку, читает обратную сторону картонной упаковки.       - Это какой-то сборник песен "Город 312". Тут из разных альбомов смесь.        - Тебе же не мешает музыка? - Тёма будто сквозь повязку видит, как Толя головой мотает. Конечно, не мешает, более того, Толя без музыки жить не может. - Поставь.        Толя откладывает ноутбук, двигает к шкафу кресло. Где-то там на верхней полке был старый проигрыватель. Артём когда-то рассказывал, что его отец был меломаном и часто спускал деньги на пластинки, за что получал от Марии Павловны - "я в старом пальто, Артёмка в рваных ботинках, а ты тратишься на всякую ерунду". Но это она, конечно, преувеличивала - сама музыку очень любила. Эта любовь передалась и Артёму, который на первую полученную зарплату купил проигрыватель и пару альбомов Земфиры.        Толя бережно достаёт пластинку, ставит. Замирает сам, когда слышит проигрыш.

В конце тоннеля яркий свет Слепой звезды...

"Останусь". Толе эта песня нравится.

Подошвы на сухой траве Оставят следы...

      И Тёме, судя по всему, тоже. Нащупывает подлокотник дивана, садится, немного сгорбившись, и вздыхает. И Толя, глядя на поникшие плечи, на нервные перестукивания пальцев по ладоням, не может сдержаться. Подходит и обнимает крепко, прижимает Тёмину голову к своей груди, облокачивая его на себя.

Ещё под кожей бьётся пульс И надо жить...

      Жить надо, да. Действительно надо. Даже если зрение к Артёму так и не вернётся, Толя знает - он его не оставит. Будет рядом. Выучит шрифт Брайля. Сам натренирует собаку-поводыря. Будет работать с Тёмой в морге, потому что без работы Артём точно не сможет, а как вскрывать вслепую? Преодолеет ради него страх перед трупами, даже самыми старыми, гнилыми и жестоко убитыми.

Я больше может не вернусь, А может, я с тобой останусь...

      Останется. Однозначно останется. И возвращаться ему не придётся, потому что Толя не собирается никуда уходить.        Артём встаёт с подлокотника, держа Толю за руки, медленно выводит его в центр комнаты.        - Ты чего? - мягко спрашивает Толя.        - Потанцевать хочу. С тобой, - отвечает Тёма, прижимаясь к Толе и обнимая его за плечи. - Ну обними меня, не зажимайся так... Ты что, никогда на дискотеках не танцевал?        - Танцевал... Когда-то, - пожимает плечами Толя, но всё-таки слушается и обнимает Тёму за талию, коротко чмокая в губы. - Меня, если честно, больше удивляет, что ты танцевал...        - По-твоему, я совсем зануда, что ли? - Тёма даже наигранно обижается и поводит плечами. - Ты не забыл, что разговариваешь с человеком, который переодел труп в свою одежду и посадил на стул, чтобы напугать Антонову?        - Забудешь такое, - хмыкает Толя. Эту легенду ему растрепали ещё в первую неделю пребывания в ФЭС.

Останусь пеплом на губах, Останусь пламенем в глазах, В твоих руках дыханием ветра...

      И почему они с Тёмой никогда раньше не танцевали? Чуть меньше года в отношениях, а танцевать так и не пробовали...       А танцуется с Артёмом, между прочим, волшебно - другого слова Толя бы и не подобрал. Тёма, как всегда, тёплый, как печка, поглаживает Толину спину в районе лопаток, положив на плечо голову и щекоча носом шею. Толя чувствует мурашки по коже от чужого дыхания и даже забывает дышать сам на какие-то две секунды от этой щемящей душу близости. Это что-то только между ними двумя, что-то намного интимней, чем секс или совместный душ. Что-то про доверие и безграничную любовь, которой они оба уже давно друг друга пропитали.        Толе сложно признаться в этом даже самому себе, но иногда он чувствует, что выиграл в лотерею. Артём, обычно замкнутый, запакованный наглухо в эти строгие костюмы, сам приползает к нему, к Толе, когда ему плохо или больно. Позволяет находиться рядом. Дышит тихонько Толе в шею, задевает ухом Толину щёку, крепко держится за него руками, и Толя, покаичивающий его в отдалённо напоминающих танец объятиях, старается впитать каждую каплю, каждую секунду этого момента.        Сейчас Тёма в как никогда беспомощном состоянии, и Толя всё ещё рядом. Толя и не собирается его бросать. Толя хочет быть рядом.

Останусь снегом на щеке, Останусь светом вдалеке, Я для тебя останусь светом...