Мерло

Ему все снился виноград вдали Италии родимой. А ты что видишь? Ленинград в зиме его неотразимой.

И. Бродский, «Заснешь с прикушенной губой…», 1964

Сентябрь на побережье Позитано оказывается жарким — Сергей медленно брел вдоль пляжа, итальянки улыбались ему — лежали в песке и солнце, и шляпы скрывали все, кроме улыбок и черных вьющихся локонов. Сергей чувствовал себя немного чужим, но вряд ли дело было в том, где он находился. Это чувство преследовало его всюду. Пляж срастался с маленькой дорожкой, уводящей к узким улочкам деревни. Сергей быстро поднялся до первого поворота серпантинной лестницы и обернулся последний раз — итальянки смотрели на него и смеялись. Кажется, одна из них крикнула: — …Bello! Там было что-то сложнее, какое-то продолжение или оборот… У Сергея был разговорник — с ним, казалось, было еще сложнее, чем без него. Было бы прекрасно разводить руками, повторять — нон каписко!, добавлять в надежде французское — франсе? Но здесь не жаловали чужие языки, хоть и любили чужаков. Сеньор Джиротти, в мотеле которого остановился Сергей, кажется, хорошо к нему относился — тоже много улыбался. Возможно, он уже давно обсчитал его, поэтому и был счастлив, но Сергей разрешил себе не думать о таких мелочах, он был…в романтическом путешествии с собой. В некотором полевом исследовании своего сердца. На четвертом повороте лестницы Сергей остановился — кажется, сердце устало от размышлений или скорости шагов, и этюдник стал тяжелее в несколько раз. Сложно было привыкнуть к горам побережья после прямого, слегка холмистого Парижа. Зато открывался прекрасный вид — спокойный и нежный берег внизу, а правее — яркие ряды виноградников. Солнце медленно вступало в зенит — у Сергея не было широкой шляпы как у тех дам, и от пекла хотелось сбежать, но он этого не сделал. В глубине сада, спрятанный в деревьях, стоял человек — он был бронзовым от итальянского солнца и работы под ним, черные волосы подлетали от каждого движения руками — он аккуратно срезал тяжелые грозди винограда, опуская в корзину у босых ног. Легкая белая рубашка была распахнута — и весь он был почти придумкой, мелькающий в тяжело колышащейся листве. Сергей смотрел на него, зная, что это это надежное укрытие — и можно любоваться. Их разделяла высота, поворот лестницы. Почти Дионис, поцелованный солнцем. Человек остановился, и Сергею показалось, что это его жадное смотрение изменило линию истории — так и было, конечно, но пока он лишь замер, надеясь, что в него не бросят удивленный или рассерженный взгляд в ответ. Человек откинул голову, подставляя лицо солнцу, и Сергей увидел хмурые черные брови, острый нос, пот блестел на лице, и еще через мгновение человек быстро расстегнул оставшиеся пуговицы, скидывая рубашку в траву. Сергей отвернулся и, простояв зачем-то еще несколько секунд, пошел дальше — смущенно и немного зло. И еще, совсем чуть-чуть, восторженно и жадно — и желание зрело в голове и не остывших еще от этого человека глазах. И оно вот-вот превратится в план. Сергей быстро зашагал по лестнице. Дыхание так и не восстановилось. Человек обернулся в сторону далеких лестниц, ведущих к пляжу, с чувством, будто вот-вот хотел что-то сказать. И никак не мог вспомнить, что. Сергей признался себе в том, что делал на самом деле, только когда оказался на лестнице на следующий день, ранним утром, спускаясь к пляжу. Он зачем-то остановился, взглянув на раскинувшиеся виноградные сады. В них было безлюдно. Это стало системой, почти мечтой — Сергей ходил из дня в день мимо виноградника, обходил его с другой стороны, шел через весь пляж, нашел подступ, тропинку до садов с улиц, почти решился пойти. Образ почти стерся из памяти, и осталось только чувство — был ли вообще когда-либо этот бронзовый человек? И что Сергей скажем ему, если он был? И если он вдруг встретит его вновь? Будет ли он говорить? Сможет ли вообще выговорить хоть что-то, не косясь в свой затертый разговорник, от которого всегда смеется сеньор Джиротти. Кивает на книжку в руках Сергея, говорит что-то непонятное, слишком быстрое: — Sciocco, non ti servirà a nulla! L'Italia va imparata con il cuore! Сергей только кивает. Он больше не улыбается итальянкам с пляжа — они каждый день одни и те же, лежат в песке, выгуливают свои красивые костюмы и шляпы. А одно единственное виноградное видение — никак не хочет повториться. Да. Если бы был хотя бы один шанс. Он бы сделал что-то особенное, что-то незабываемое. Когда спустя неделю он смотрит со знакомой шестидесятой ступени в горизонт виноградников, он вдруг замирает. И сердце снова колотится в груди, и жарко шее. Он узнал его по волосам, по жилистым загорелым ногам в закатанных брюках, по пластике тела — он так много раз вспоминал этот изгиб спины и рук, когда хватался за остатки настоящих воспоминаний. Он был так близко — вот бы крикнуть ему: останься, подожди меня, просто разреши приблизиться, я сейчас приду! Но Сергей не решается кричать, боится спугнуть — мчится по лестнице, вниз, через пляж, к восточному подъему, туда, где ближе всего тропинки к садами. На подходе зелень становится гуще, Сергей перехватывает этюдник, и кисти постукивают внутри. Он быстро идёт, не представляя, что будет делать дальше. Скажет что-то глупое. Да, скажет: сеньор, простите, я видел вас и….или сеньор, я лишь хотел…. Сергей замирает — впереди распахнутые чугунные ворота, маленькая открытая калитка справа. И он. В глубине. Сергей идёт волнительно и слишком быстро, репетирует в голове — я художник, хотел вас нарисовать, может, вы бы хотели попозировать мне, может, вы… Это почти наваждение — если остановиться на мгновение и задуматься, то он совершает глупость, он будет выглядеть смешным дураком, иностранцем, охотящимся за экзотикой. Почти пошлость. Но он, этот бронзовый человек, зачем-то вновь был показан ему, бог, или то, что замещает его над Италией, привёл этого человека Сергею на глаза. Снова. И он не упустит этого шанса. Когда приходит время сказать, он молчит, сгущая нелепость. Человек смотрит как-то не удивленно. Улыбается. Как те итальянки. — Señor, buon pomeriggio! Sta cercando la signora Margaret? — у него низкий нежный голос, немного хриплый, как будто он долго молчал, как будто он ожившая статуя, заговорившая впервые. — Señor? — No. Человек все ещё смотрит на него с улыбкой, а затем протягивает аккуратную маленькую гроздь винограда и говорит: — Merlot. Сергей слышал такой сорт. Французский. Он осторожно отрывает виноградину, она тёплая и плотная, словно вот-вот лопнет в пальцах. Есть виноград из незнакомых рук странно, и Сергей пристально смотрит на этого человека вблизи — он оказался намного моложе, почти ребяческое загорелое лицо вдруг снова заговорило: — È delizioso. И, видимо, решив, что Сергей совсем его не понимает — человек быстро опустил в собственный рот оставшуюся гроздь. Белые зубы собрали ягоды, струйка сока потекла по губам, он выбросил на землю пустую веточку, утирая рот. Сергей медленно положил ягоду на язык, раскусил — немного кисло и очень сочно. — Non parli italiano? — человек быстро подошел еще на шаг и оказался чуть выше Сергея. — Lo faccio. Ma non bene. — Anch'io! — он засмеялся, в его речи и правда был какой-то твёрдый нераспознаваемый акцент, какие бывают у тех, кто нигде никогда не задерживается. Он протянул руку, быстро утерев её о край рубашки, — Alec. Сергей пожал руку — она была горячей, немного липкой на кончиках пальцев, задевающих ребро ладони. Тяжёлая рука сильного и молодого человека. Алека. — Sergio. — Da dove vieni, Sergio? E cosa stai cercando qui? Сергею требовалось чуть дольше, чем если бы он и правда все сразу понимал — мозг медленно расшифровывал слово за словом, изучая сияющее лицо. Он не мог просто ответить — я ищу здесь вас… — Da Parigi. — Parigi! — Алек заулыбался, поднимая брови, слово Париж был для него чем-то волнительным и важным, и Сергей почувствовал себя увереннее — я заберу тебя в Париж, только позволь, таинственный ангел из сада. В его черных глазах был тот самый первый свет — первый, каким его описывают в мифах и сказках, живой и трепещущий, молодой и сильный. Он впивался в Сергея игривым взглядом, и от этой оценки стало неловко и жарко. — Quindi sei francese? Ho visto un film francese una volta… non ho capito una parola. — Он по-ребячески потрепал собственные волосы, в нем вдруг как будто начала проскальзывать юношеская неловкость перед старшим. — O meglio, ho capito: je t'aime. È chiaro in tutte le lingue. Он влюблял. Он по-настоящему был ангелом. — No, sono nato a Leningrado. Nell'Unione Sovietica. Алек перестал улыбаться. Принял Сергея за советского шпиона? Если он знал о таких кино-образах, живя в этой глуши… И вдруг, на чистом, какого Сергей не слышал уже больше года, русском, Алек сказал: — Правда? И засиял. Алек оказался Олегом. Рассказал, что здесь это имя местные воспринимали сложно. Кажется, язык так быстро их сблизил — Сергей не мог поверить, что с ним заговорили так, будто боги и правда знают, чего он ждал. — Так вы к сеньоре Маргарет? Вот он — ступор от понимания, что всё-таки придётся отвечать. — Нет, — Сергей осмотрел сад в закатном солнце. — Честно говоря, я искал вас. — Меня? — удивился Олег. Затем посмотрел хитро, с каким-то новым прищуром. — Вы от Вадима Дольфовича? Сергей тоже ухмыльнулся, почему-то осмелев: — Отвечу, если расскажете, кто это. — Ну, не все сразу, — весело кивнул Олег, кажется, знание, что искали именно его, его никак не потревожило — он смотрел без страха, даже с каким-то вызовом, интересом. — Я художник, — почему-то неловко, словно признавался в чем-то, сказал Сергей. Много сил уходило на то, чтобы заставить себя не пялиться так сильно, — хотел…предложить вам побыть…натурщиком. — Это обычное слово, термин, профессиональный жаргон, но стало вдруг как-то стыдно, и начала пылать шея, вот-вот начнет потеть лицо, и пробивающееся сквозь листву солнце не помогало. — Раздеваться надо? — Олег смешливо щурился. Как будто все знал заранее. Боги смеялись над Сергеем сквозь его острые выступающие клыки улыбки. — Нет, — он отвел взгляд. — Не надо. Просто… немного попозировать. Я заплачу. Они встретились через два дня, на западном берегу. Сергей взволнованно поправляет рубашку — шёлк и вышивка на рукавах. Слишком празднично для простого пленэра? Он видит Олега издалека — тот лежит на песке, золотится на солнце, нежный и изящный. — Я подумал, вы не придёте, — Олег не поднялся с песка, лениво прикрывая глаза рукой, запрокидывая на Сергея голову. — Я опоздал? — Сергей быстро посмотрел на часы. — Просто казалось, что вы были ненастоящий, — Олег улыбнулся, садясь. Рубашка на спине была в маленьких песчинках, волосы на затылке растрепались, и песок осыпался с вихров как звёздочки. Внизу, у самой шеи, пряди чуть кудрявились. — Я настоящий, — засмеялся Сергей. — Пока что не убедили, — ухмыльнулся в ответ Олег. В нем было столько живого, столько игры. Сергей взволнованно раскрывал этюдник. Простые поверхностные разговоры всегда давались легко — когда столько лет проводишь с постоянно сменяющимися лицами, разговор перестаёт быть чем-то волнующим, все повторяют одно и то же, все спрашивают — а как вам кажется, советское искусство все-таки… Но Олегу нельзя так сказать, Олегу не хочется так сказать. Олегу хочется сказать — можно ли я буду называть тебя Ты, я хочу приблизиться хотя бы чуть-чуть. Олег всё делает сам: — Где вы остановились? — В мотеле сеньора Джиротти. — Так далеко от берега! А я живу здесь, — он кивнул куда-то в сторону виноградников, — у Маргарет, это её виноградники. Наверно, вы незнакомы. Снова эта Маргарет. — Как мне сесть? — Олег смотрел все ещё снизу, с песка. — Так, чтобы вам было удобно. Это займёт время. — Для искусства не жалко, — улыбчиво ответил Олег и лёг обратно на песок, чуть поворачиваясь. Распахнутая рубашка сбилась, оголяя загорелое тело, немного приоткрылось плечо. Острое, сильное плечо. В тишине между ними произошла близость какого-то особого порядка — та, которая бывает между творцом и музой, между оригиналом и копией, связь, свойственная любящим, но незнакомым дальше образа. Сергей медленно касался листа мягкой влажной кистью, лёгкость воды уже переливалась бирюзой акварели. Если он искал что-то здесь, в этом море и солнце, он, кажется, нашел. Олег не берет деньги. Стоит, разминается на палящем разыгравшемся солнце, выгибает спину и шею. Сергей не умеет уговаривать и не понимает, как тогда благодарить. Но Олег говорит вдруг: — Давайте лучше выпьем вина. До улиц идут медленно, Сергей чувствует на себе внимательный взгляд. Олег легкий, почти нежный — с ним не страшно сказать глупость, но даже она все равно как-то не произносится. Сергей неловко отказывает в том, чтобы показать получившиеся наброски — это не совсем то… Сложно признаться, что хочется увидеть его еще и еще, заманить, чтобы уж точно сделать то. Но у Олега какой-то свой путь, и он смиренно и выжидающе наблюдает. — Отсюда? — он остановился на лестнице, смотря вдаль на раскидистые сады. Сергей сразу понимает вопрос. — Да. Честно говоря, я долго пытался вас найти. — У Маргарет несколько садов. Маргарет. — Какое любите вино? — Шардоне. — Я угощу вас кое-чем получше. Или вы меня? — Олег смеётся, оборачиваясь, и убегает по лестнице. Они пьют вино, слишком много вина, и в закатном солнце у Олега красиво блестят глаза, за низким столиком через одну улочку от мотеля смеющегося сеньора, он наклоняется так близко, что вот-вот они коснуться носами — чужое колено плотно прижато к бедру, и в секунды смеха вибрация передаётся сквозь лёгкую ткань брюк: Олег рассказывает, что жил в Берлине, говорит, там совсем нет работы, там у всех в голове музыка. Олегу двадцать лет — он гол как сокол, прост и прям, пахнет морем, вином, цитирует Мандельштама из того, что успел прочитать в Берлине, здесь не издают похожего или плохо искал, один раз посмотрел Тарковского, про него все говорят. Потом вдруг на колено падает горячая ладонь — Сергей замирает, во рту становится сухо. Олег наклоняется ещё ближе: — Мне здесь нравится, знаете, тут как-то свободно. Я слышал, в Риме все совсем не такое… Но здесь, — он кивает вокруг, и Сергей всего на мгновение смотрит на весёлых итальянцев, прислушивается к музыке из стен ресторана, а затем снова — на эту горячую тёмную руку на своих белых, светящихся в подступающих сумерках брюках. — Здесь пока свободно. Беды сюда ещё не дошли. — Да, — кивает Сергей, не сводя глаз, дыхание учащается, пылает шея, — я тоже это чувствую. И мне нравится. — А что ещё вам нравится? — Олег убирает руку, улыбается, жмурится в каком-то тайном удовольствии, пьёт. Сергей смелеет, это вино, рука или его улыбка, но ответ вырывается сам: — Вы хотите, чтобы я ответил: вы? — Если вы так подумали, значит, так и есть? Олег пьёт снова, облизывает влажные губы, и Сергей понимает вдруг, что вовсе не ангелы вели его к тому саду. Вовсе не они. Они прощаются возле мотеля, это долго и немного неловко — Сергей ловит каждый взгляд, пытается найти разрешение, намек. Но Олег игрив, спокоен, хитер. — Буду ждать нашего свидания, — вдруг говорит он, и Сергей понимает, что краснеет, млеет, что это не просто свидание, не то же, что с десятками французов в салонах и на вернисажах. — И когда оно случится? Олег наклоняет голову, обнажая крепкую шею: — Приходите в сады. Послезавтра я буду собирать первую пробу Дольчетто, самый ранний. — Олег приподнимает брови в таинственным знаке и разворачивается, ступая в тень улицы. — Я приду. — Слышит Олег, шагая по брусчатке.