лисья песнь и морионский перст

      Ледяной ветер режет скулы, резко накативший адреналин не оставил шансов сделать еще один, пусть и короткий, но вздох. Ноги несли парня сквозь заросли бурьяна вслед за алым росчерком. Чьи-то цвета вороньего крыла волосы скрылись за кустарниками; он, безукоризненно следуя за своими догадками, ныряет рукой в листву, и… Рука схватывает воздух.       Упустил!               Чуть согнувшись в спине, он падает на колени. Хоть и были сумерки, могучий ельник встретил его чернильной темнотой. Он долго выравнивал дыхание, каждый глоток воздуха дарил новый порез горлу – словно кто-то нарочно водит острием кинжала по кадыку. Лодыжки саднили, льняная кофта мерзко пристала к коже. Абсолютная тишина.               Постояв с минуту-другую, Эрен поднимается с колен, поправляет портупею. Ятаган ловит отблеск заходящей луны и радует его безупречным отливом. Раздосадованный юноша бредет прочь, так и не зная, была ли это явь, или его воспаленное сознание.        Где-то тихо смеется одна ведьма, прикрывая изящно-винные губы тонкой ручкой.               Во сне ему снится лик прекрасной незнакомки; густой еловый лес, крадущийся к нему своими колючими толстыми лапами. Он бредит, его кидает в жар, матушка выжимает тряпку и накладывает ему на лоб. Холодные капли затекают в уши, он поворачивает голову набок и немного выгибается в спине. Смольные тени пробегают по стене матии – Эрен мельком старается разглядеть каждую. Под низким потолком клубятся раскуренные благовония – ни одного намёка на прохладный свежий воздух.        Ему почти слышится тихий шорох на энгаве, рассекающий тишину, и лишь шелест догорающей лучинки благовония отвлекает его внимание – он падает в глубокий жаркий сон.       Мать устало поднимается с подножья его футона, окончательно гасит догорающий пучок травы. Дурманящий туман застелил комнату – проветривать не казалось нужным.              Усталая женщина, сгорбленная болезненным кошмаром сына, медленно зашагала в свою спальню.       В окне мелькнула пара зорких огней. Юноша шумно выдохнул и скорчился.               Блеснувший в свете фонаря кунай разрезает тонкое рисовое полотнище, оно с еле слышным клокотанием припадает к деревянному полу. Под ее шагами не скрипит ни единая дощечка – она плывет к его изголовью и низко, почти касаясь чужой щеки прядью , выбившейся из-за уха, склоняется над ним.       Воздух, словно загустевший сахар в долгостоящей кружке, очерчивает каждое движение тонких кистей. Она снимает с себя медный перстень и вкладывает ему в ладонь. Эрен, словно чувствуя ее присутствие, насупливается и сильнее сжимает руку.              Наутро о ночном госте немым намёком останется лишь лоскут ткани, аккуратно расстелившийся под палящими полуденными лучами.              Через несколько заходов солнца он возвращается в неподступный ельник в поисках любой тропинки, которая привела бы его к подсказке. На среднем пальце чернильным камнем сияло кольцо – редкое сочетание золотисто-розового оттенка с сумеречной тьмой.        Он еще не знал, что загадочная девица одновременно его благословила и прокляла.              Старые куцые тропы переплетались и перетекали друг в друга, мшистые пни были чудовищно похожи друг на друга — Эрен, как ему казалось, ходил по кругу. На самом же деле, он медленно проходил вглубь. Несмело сжимая рукоять ятагана, он, будто на каждой его ноге по пудовой гире, брёл, смотря чётко вперёд. Густой лесище неохотно, тяжко пускал его к себе, в самые чащобы, обнажая перед юношей свои самые старые древа и темные низовья кустов.       Но, Эрен чувствовал, что желаемое ускользает от него, как будто он цепляется за это «что-то» одними кончиками пальцев, слегка ощущая только эфемерное касание.              Несколько томных ночей подряд под пыльным светом бамбукового светильника он склонялся над тёмными свитками и водил пальцами по старым чернильным эскизам. Его холодные ступни чуть касались татами, глаза нещадно жгло чтением в темноте. Он отвлекался, сбивался, мысли затягивались в тугой комок – Эрен даже не мог знать, что конкретно он ищет – но мания окутала его с головы до ног.       Как только он ложился на футон и поддавался сну, перстень нещадно жёг пальцы.               И вот сейчас, очередной потерянный день, проведенный без единого слова – он сдается и разворачивается назад. Лес выпускает его куда быстрее, чем казалось бы требует путь назад. Он схлопывает свою пасть за спиной Эрена, и от его чуткого внимания не укрывается ощущение, будто спину его щекочет чей-то зоркий хитрый взгляд.              Он бредёт в деревню, где тихо празднуют выдавшийся теплый вечер. Уже зажгли вечерние столбы, в воздухе предчувствовался запах разгулявшегося лета, не уступавшего осени положенных ей месяцев. Эрен заприметил на одной из крайних энгав лавку. Продираясь сквозь захмелевших соседей, он припадает к низким подмосткам. Рядом, словно из воздуха, возникает дама преклонного возраста. Рукава её юкаты блещут золотой вышивкой двух нежных журавлей. Они учтиво кланятся друг другу – юноша ниже. Он знал, что ее можно спросить о том, что его лишило сна.              – Дзито-сама, мой покой потерян. Расскажите мне о ёкаях.       Их разговор захлебнулся в толпе.              Высокий, крепкий юноша уверенно рассекал поле при свете заходящего зарева. Его шаг уверен и бодр, красный отблеск на его лице лишь подчёркивает его решимость. В этот раз от былой робости лишь тонкий след, который Эрен при всём желании не сотрёт.        Тяжелый меч ни капли не ощущается на поясе – голова его окутана чётким намерением. Сухая трава хрустит под его сандалиями; ясный взгляд ловит кромку знакомого, но неизведанного леса.              Подступаясь ближе и ощущая дыхание ельника, Эрен чувствует лёгкое клокотание в груди, но быстро себя успокаивает. Он подготовился к этому моменту, но до сих пор не знает, за чем направляется.              Юноша неторопливо стягивает с пальца перстень и опускает в нагрудный карман. Он чувствует, как меняется воздух, как будто бы перед грозой сгустились тучи. На шее легким холодком ощущается иероглиф-омамори, старательно вырисованный старейшиной.               Эрен прикрывает глаза и медленно вторгается в чащобу.        «Ни при каких условиях не смей открывать глаза»              В мыслях то и дело возникали гротескные воспоминания о лихих кочках и ухабах, о крае непроходимого болота, которые раньше росли у него на пути. Но сейчас, ступни ощущали лишь дорогу сродни деревенских троп. Он то и дело хотел выставить руки впереди себя, боясь наткнуться на взявшуюся из неоткуда преграду, но быстро себя одергивал. Слова бабки набатом отдавались в голове.               Постепенно вокруг стихали звуки леса, стали слышаться лисьи песни. Дуновение ветра немного щекотало волосы, дышалось полной грудью. Внутри парня все время то поднималась, то ниспадала сильная тревога. Он старался слушать ельник. Шаг его был уже не так твёрд.              Ветер гудит и завывает в жухлых кронах деревьев, насвистывая свою лесную песнь. Его потоки играючи перетекают в низовья, в самые корни старых древ. За этими шорохами лисий смех перерастает в девичий. Эрен чувствует, как кто-то кружит вокруг него, но так невесомо, что как будто почти привиделось. Он останавливается и запрокидывает голову, вдыхая сладкий запах природы. На глаза ему опускаются изящные тонкие пальцы, будто играючи с ними в прятки. Сердце норовит вот-вот выпрыгнуть из груди, болезненно бьется между ребер. Глаза волнительно мечутся под полуприкрытыми веками. Он ощущает запах лесных трав, диких яблок и необычайной свежести. Долго они стоят так, вместе, прежде чем Эрен кладет свои ладони поверх чужих и разворачивается.              Холоден и ласков, но в то же время насторожен, он поднимает взор на тайну, которая будоражила его сознание. Сердце все еще бьется в бешеном канкане, когда привыкшие глаза различают худенькое бледное личико, обрамлённое волосами цвета океанического дна. Взгляд – холодная чернённая сталь. Он не отпускает ее руки; он не спрашивает, кто она.              Рукава ее сангинового кимоно нежно треплет ветер. «Как мне тебя называть?» – плавно разрезает тишина.              «Микаса,» – тихо шелестит незнакомка. Угольная краска на тыльной стороне шеи дико горит, но он ничего не чувствует. Ее глаза один в один как глубокий морион, заключенный в объятия розовой меди, в его кармане. Он завороженно смотрит на нее, пока их не прерывает внезапно накрапывающий дождь. Лишь на мгновение он повернул голову, как таинственная девушка оставила его в растерянности одиноко стоять посреди поляны. Руки все еще помнили эти холодные словно гранит запястья.              Они виделись нечасто и почти всегда безмолвно. Таинственный чернильный силуэт, словно вычерченный и отточенный на рисовой бумаге углем, являлся ему во снах. Как же этого было мало! Каждый ее изгиб будил в нём неизведанные чувства – в нем все парило и горело одновременно, каждый день ощущался как бьющий точно в цель озноб.        В эту осень в деревне стало неспокойно: женщины шептались длинными холодными вечерами, работники сплетничали в перерывах, в воздухе витала атмосфера волнения. Ни от чьих глаз не могла скрыться тревога, нагнетаемая резкой сменой на холодную погоду. Лето достаточно отняло у следующего сезона деньков, оставляя после себя лишь кроткое, нетеплое солнце.              Душа Эрена тревожилась вместе с остальными. От подушки до подушки он чувствовал себя ужасно уставшим, буквально почти смертельно – сон дарил ему толику блаженства, успокоения.        Он тоже слышал слухи: про таинственного человека меж деревьями в сумерках, про опалённые стволы деревьев; это не могло его не тревожить, но труд отнимал все силы на раздумья. Каждую ночь он сбегал в плен Микасы, сгорая от чувств – она заполнила собой весь его эфир, и когда пропадала – это ощущалось так, словно меж его ребер отверстие навылет. Тогда Эрен срывался к границе деревни – «Ну куда ты уходишь, подожди меня!», но ночные стражи не могли его отпустить и только грубо разворачивали в деревню.               Когда из близлежащего ельника не вернулась уже вторая плеяда воинов, уже начались первые заморозки. Выходя из дома он ощущал, как под ногами хрустели мерзлые ветки, как холодный поток натирал щёки и нос. Деревня словно застыла: крыши матий потихоньку обволакивались инеем, топили ирори – из трубы валили крупные клубы дыма. Снаружи было тихо.              Эрен знал, что все вокруг одержимы мыслью, что в их душу уже несколько месяцев кряду заглядывает демон – путает сознание, страшит маленьких деток, подсылает видения и галлюцинации. Они рисовали иероглифы углем на дверях матий, оставляли подношения по периметру деревень. На эти все меры ему остается только хмыкнуть. Подношения оставались нетронутыми, а угольные символы затёртыми талым снегом. «Если б они только знали, что дьявол, которого они ищут – необычайной красоты молодая девушка, а не жуткий измордованный зверь, » – думалось ему.       Старейшина озадачена беспокойством Карлы насчёт сына – он мучился во сне, все его симптомы могли бы говорить о тяжелейшей хвори: от болезненно поднимающейся температуры до самого подлинного истощения и бреда наяву. Материнские слёзы убедили старуху оказать помощь.              И вот, в ритуальном доме Дзито-самы никто не сидит без дела: пара девушек в кобальтовых кимоно окуривают залу благовониями, помощница старейшины готовит подношения. Эрен встает на колени спиной к главной, что раздает неспеша указы. Голова уже кружится, а ноги будто налились свинцом. Он раздет по пояс, перед ним смиренно и одиноко покоится его верный ятаган.       Крайолово-абрикосовые полы мантии властной дамы подметают полы, пока она с ловкостью дирижёра ставит гейш в нужные места. Начинается затяжное и вместе с тем гулкое пение молитвы. Ритуал можно считать начатым.       Уши почти что сразу заволакивает густая вата. Всё тело юноши напряжено до предела – он чувствует легкое касание ледяных рук на жарком поясе плеч. Он не знает, что его никто не касается.              Он стал моим наваждением,       Тенью в каждом моём сновидении,       В каждом зеркале отражением,       Самым тайным моим откровением.              Старейшина, оправляя сатиновую материю рукава, замечает в его лице перемену.       Раз!               Пение зазвучало быстрее; умелая рука рассекла воздух тонким бамбуковым прутом, что со звонким треском обрушился на его спину. Эрен вытянул голову, но мало что мог почувствовать. Ноги его затекли и занемели, а сам он пытался вслушаться и ловить каждое слово молитвы. В зале так накурено, что он с трудом различает лица кобальтовых силуэтов.        Около него на колени опускается девушка и, не поднимая взгляда, окунает палец в соленую воду и проводит по его лбу. Касание откликается сильным жаром.              Он оставил меня в невесомости,       Вне запретов, табу и условностей,       Разнёс вдребезги купол скромности       И загладил в душе все неровности.              Он чувствует, будто тонкие, как лист рисовой бумаги, когти впиваются ему в шею. Гул то нарастает, то опускается – голова начинает раскалываться. По макушке как будто с силой ведут острейшим кунаем, и Эрену кажется, будто он наяву ощущает студёное лезвие.        Два!              Вновь затянувшуюся дымку разрезал бамбуковый стебель и обвалился на плечи юноши. Он, сквозь травяной дурман, чувствует, как перст накалился докрасна и сдирает кожу. Девушка с подношениями зачерпывает чистейшую воду рукой и только подносит к его лицу, как юношу выгибает дугой. Он упирается руками в татами, хватает воздух ртом. Испуганные гейши торопливо делают шаг назад, слышится разнобойный стук таби, пение резко оборвалось.              Эрен широко раскрывает глаза и узнает перед собой знакомый лисий взгляд. Испустив тяжелый стон, он приподнимается и падает навзничь.              Старейшина подплывает к нему: на теле ни единого пореза и следа. Лицо его блаженно и особенно бледно на фоне бежевого пола. Ритуал еще не подошел к концу, но она уже видит как на ладони дальнейший ход событий.              Ободок кольца нежеланного,       Вокруг пальца его безымянного       — Символ нашего родства странного,       Греха главного, первозданного.              Взяв из руки удивленной и напуганной девушки чарку с водой, она выплёскивает ее в лицо юноше. Он открывает глаза в душном, пахнущем травами помещении совершенно без памяти. В его видении он, под полной синей луной, играл с тёмной лисицей, то и дело пытаясь поймать ее за хвост. Старейшина поднесла ему ятаган.       – На твоей спине сидит дьявол.              Ноги сами ведут его по заснеженной, непроходимой поляне. Продираться удается с трудом – давно никто не ходил его дорогой. Он снова начинает осознавать ясность ума, опасаясь, что это ненадолго. В пустых заиндевелых ветках глухо стучит ветер, ему вторят вóроны. Стоя лицом к ощетинившемуся ельнику, он смело заглядывает в самую даль. Лес его ждал.              Снежный хруст сопровождает каждый взмах ятагана – юноша прорезает себе путь жалом верного товарища. Подбираясь к нужному месту, Эрен снимает кольцо с руки и нарочно роняет в объятия земли. Глубокий черный камень ухается под ковровую белую гладь.              «Медь, символ удачи и любви, содержащий в себе угольный сверкающий морион – как будто вточенный в перст не по размеру – талисман от нечистых душой. Пока ты носишь этот перст на руке, ты не сможешь коснуться лисы без последствий.»              Он видит завораживающую своей жутью картину.               Берег лесной поляны, на которую он так недавно забредал, устлан телами воинов. Блестящие капли киновари особенно выделялись на белоснежном полотне снега. Все они покоились так, будто старуха-смерть застала их в тяжелом бою. По позвоночнику Эрена пробежался озноб.       Он даже не сразу заметил водопад переливающихся черных волос. Взгляд – едва не острее ятагана, одеяние – пятно крови на светлом ковре. Медленно ступая, они приближаются друг к другу.        В воздухе витает запах смерти. Настолько густой, что Эрену тяжело достать из ножен клинок.              Она слегка наклонила голову. В глазах застоялись циановые слёзы.              Природа вокруг них перестала подчиняться времени. Ни единого шороха, ни одного жеста. Только ледяные хлопья снега, ниспадающие на их плечи.       Он прикрывает глаза и заносит ятаган над головой. Микаса стряхивает ресницами капли и в последний раз касается его бледной рукой. Он не обращает внимания на этот жест – раздался свист лезвия, и шунгитовая нитка камней россыпью упала на снег, окропленная махагонными каплями. Глухой удар – лик демоницы падает вслед, густой копной волос развеваясь в коротком полете. Эрен чувствует нестерпимую боль в области живота и нащупывает очаг пальцами. Между рёбер торчит ржавый кинжал по самую рукоять. Он зияет следами старой закрепки. Когда-то там был камень. Судя по всему, морион.               Его глаза закатываются и он, не в силах осознать произошедшее, замертво падает лицом в снег. Ельник поглощает этот глухой стук и потихоньку заметает следы.        Ну а тот, кто мою жизнь зажёг огнём, Перестанет дышать тёплым ясным днём, Вслед за ним полечу туда, где вдвоём, Мы сольёмся с ним, как река с ручьём.              Его найдут по весне – кости взрослого юноши с верным ятаганом, рядом лежащие кости лисы. Только блеск шунгита в траве оставит легкий шлейф загадки.