не сумеешь проснуться

Девушка появилась из темноты абсолютно бесшумно. Опустилась на кровать, накрыла ладонью его руку, мягкая и теплая. Длинные темные волосы укрывали её до пояса, и он не сразу осознал, что кроме волос она не укрыта ничем больше. Голова кружилась, в темноте незнакомой комнаты сложно было сориентироваться, а дверь, конечно, не была заперта. Военнопленным роскошь уединения не полагается. Хорошо, что Руперт ушел, было бы чудовищно неловко... Девушка улыбнулась и положила ладонь ему на грудь. Изящная теплая ладонь, необычный разрез глаз, пухлые алые губы... Красивая. Хотя он и смотрел ей только в глаза, это не помогало: взгляд был темным, призывным, неожиданно нежным. Интересно, кто отправил её сюда? Вальдес? Или сама... Хотя зачем бы? — Не нужно, уходи, — он постарался говорить мягко. Ничего плохого она не сделала, и наверняка просто пыталась заработать денег. Личико девушки исказила разочарованная гримаска — парадоксальным образом сделав его только милее — и она, чуть надавив ладонью, царапнула его коготками по животу. Дикарка... — Нет, — повторил он жестче. Девушка была прекрасна, но неуместна до крайности. Пришлось перехватить её руку, которая уже тянулась к его ремню. — Уходи. Я тебя не хочу. Кажется, она удивилась. Обиженно округлился рот... А потом губы стали тоньше, кожа стала белее снега, её коснулись завитки золотистых локонов, больше не скрывавших огромную идеальной формы грудь. — А так? — она улыбнулась. И все еще улыбалась, когда он шарахнулся от нее прочь, вцепившись в эсперу. Только улыбка становилась холодной, а зрачок сужался и сужался... — Благословен будь Создатель... — начал он, но продолжит не успел: горячая ладонь с неженской силой впечаталась ему в лицо, зажимая рот. — Сам напросился, — сказала она ломким девичьим голосом, который ну совершенно не подходил к этим пышным формам. — Не нравлюсь я? Сейчас понравятся они. И горячие руки перехватили его шею сзади. А перед глазами оказалось ошарашенное лицо Руперта. Что?.. — Конечно, это не он, — дыхание Вальдеса коснулось шеи, обожгло странным, но приятным... — Он у себя. Просто сегодня такая ночь. Руперт выдохнул, протянул руку, коснулся шрама на щеке. Это было бы неуместно, непристойно и мерзко, и настоящий Олаф отстранился бы, удивленный. Но тело, которого касался Руперт, только склонило голову, подставляясь под прикосновение. — Не он... — Руперт кивнул, словно пробуя слова на вкус. — Это... Можно? — Сегодня такая ночь, — повторил Вальдес, и его руки накрыли бедра Олафа, и это было обжигающе, жарко и нежно. — Он никогда не узнает. Я утром не вспомню... Да и ты тоже. Даже на таких условиях Олаф бы не согласился. Он не сомневался, что Руперту хватит силы воли чтобы сейчас просто развернуться и уйти. А потом Руперт впился в его губы жадным, неловким, яростным поцелуем, и тело ответило на этот поцелуй. Вадьдес за его спиной хрипло смеялся, и его смех, прикосновения его губ к шее, ладони на бедрах, животе, члене — все сливалось в единую волну наслаждения для тела, но панического, мучительного отвращения для сознания. — Нравится? — девушка чуть убрала ладонь. Теперь она сидела на кровати, крылья укрывали ее хрупкую фигурку, зрачок стал вертикальным. — Они развлекаются с тобой уже какое-то время. Что, это лучше, чем я? — Уходи... — выдохнул он. Горячая ладонь снова прижалась к его рту, но в этот раз все было намного, намного хуже. И самым ужасным было то, каким сокрушительным удовольствием это тело встречало каждое движение члена внутри. Вальдес перехватил его за волосы, заставил запрокинуть голову, и вколачивался быстрыми, резкими движениями, безжалостно — а почему бы иначе, это тело хрипло стонало и подавалось навстречу, и дышало с трудом, потому что Руперт тоже никуда не делся, покрывал шею поцелуями и укусами, прижимался спереди, накрывал ладонью одновременно свой член и член этого... Олаф не мог заставить себя поверить, что это часть его, удовольствие было чужеродным, захлестывающим, мерзким, он пытался вырваться, но в этом представлении мог только наблюдать. Чувствовать. Слушать. Вальдес не затыкался, проклятия мешались с грязными комплиментами, обещаниями наслаждения, снова проклятиями, влажными звуками шлепков, стонами, и Олаф знал, что это его голос вплетается в бесстыдную какофонию... — Хорошо, да? — девушка подтянула колени к груди. — Я обещаю, каждый раз, когда ты будешь смотреть на них, твое тело будет это помнить. Маленький подарок. — Что... Что я тебе сделал... — наваждение не оставляло его, теперь чудовищная мигрень из настоящего мешалась с призрачным ощущением скользящего в заднице члена. Удовольствие прокатывалось по всему телу снова, снова, снова, и Олаф не мог даже пошевелиться. — Не захотел, — она пожала плечами-крыльями. — А теперь скажи мне, тебе хорошо? Он сжал губы. Зря: в наваждении его рот был широко раскрыт. Член Руперта доходил до горла, настоящий Олаф от такого бы точно поперхнулся, но наваждению было плевать. Осознание власти, приносимого удовольствия, стоны Руперта, стоны Вальдеса, единый ритм на троих, в котором у него больше не было ни права, ни возможности сопротивляться, кружили голову, и... Он снова был в своем теле. Только в своем, с контузией, мигренью и пересохшим горлом. Один. На ладони остались следы от лучей эсперы, все тело дрожало как в лихорадке, но он был один, а в окно пробивались первые, тусклые лучи рассвета.