Что ты знаешь о верности

Дима слышит себя — уверенного, но растерянного настолько, что его слова теряют всякий вес. Он говорит, потому что знает, что должен это произнести: — Так нельзя. Он говорит это тебе, Олег. А Олег вздёргивает подбородок. А как можно, Дим? С какой стороны нужно подойти к закону, чтобы он перестал так слепо размахивать руками. С какой стороны будет безопасно стоять лицом к лицу с полицейским, для которого цель оправдывает средства. — Ты своему напарнику об этом расскажи, — ухмыляется Волков. И, справедливости ради, маску с лица опускает вниз. Дима смотрит на него, будто не верит глазам — живой человек, из плоти и крови, точно такой же, как и он сам. Но этот человек способен на ужасные вещи, и это создаёт такую невыразимую пропасть, что становится страшно, сколько вокруг таких людей. Диме порой хочется вырвать из груди сердце, чтобы поделиться им с остальными. Волков качает головой, видя это невысказанное осуждение. — Над каждым из тех, кто пострадал от руки Грома, ты так искренне вздыхал? Дима поджимает губы. Сочувствия не хватит даже на один процент населения, но он знает, что делает всё, что в его силах. И он не минирует посреди города слово из семи букв, а потом не требует охотиться за человеком, который и правда старается быть лучше. — Ничего, — говорит Олег. — Я тоже не вздыхаю над каждым вторым. Олег способен назвать несколько десятков, даже сотен жизней «сопутствующим ущербом». Но он не способен направить пистолет на очевидно хорошего человека, который пришёл поговорить. Где проходят границы его морали? Видимо там, где ещё не ступала нога человека. Олег научит, что в его понимании значит правильно. Это когда никаких правил нет. — Я пришёл не для того, чтобы тебя обвинять. — А для чего? Чтобы арестовать? — приподнимает бровь Олег. Не верит, что Дима на такое сейчас способен: нет подходящих ресурсов и навыков. Олег даже с Игорем разобрался за пару десятков минут. — Остановить, — исправляет Дима. — Этим разговором ты только потянешь время. — Лучше попытаться что-то сделать и знать, что это не получилось, чем ничего не сделать, а потом торговаться со своей совестью и гадать, был ли упущен шанс или всё было заранее обречено. — Тут и гадать не нужно, — Олег отталкивается руками от стола, от его резкого движения колбы на нём звенят и шатаются, как маленькие маятники. Эти маятники привлекают к себе внимание. Дима не отступает, хотя Олег идёт к нему уверенным шагом. Идёт, как тот, кто знает, что заведомо победит, какой бы исход у ситуации не возник. Олег идёт, а мир вокруг него застывает. — Как ты собрался меня останавливать? — Олег вздёргивает подбородок. — Просвети. — Я пришёл с тобой поговорить. — И пришёл один. Чего же Грома с собой не взял? — Не хочу подвергать его опасности. — А себя? — Олег всё ещё смотрит сверху вниз, но в его взгляде проступает какое-то странное тепло. Как когда узнаёшь человека, а он оказывается внутри таким же, какой он и снаружи. Никакого удивления — только правдоподобность. Олегу нравится та честность, с которой Дима шумно сглатывает слюну. Он не скрывает того, что опасается и боится (а Олег не пытается успокоить и сделать вид, что сейчас он не опасен так, как опасен в новостной сводке). Они честно заглядывают друг другу в глаза. — И себя не хочу, но другого выхода не вижу. — Жизнью ради него рисковать готов? — Олег спрашивает, хотя ответ очевиден. Он просто хочет услышать то, как звучит обычно сам. Хочет услышать свои слова чужим голосом и интонацией. Олег рискует ради Серёжи сейчас (и всегда). Дима рискует ради Игоря. Давай, скажи это. И Дима говорит: — Готов. — Чем он заслужил такую верность? Насколько я знаю, он не особо-то и считается с тобой. Это неправда, говорит Дима, а потом спрашивает в ответ: — А чем Разумовский заслужил твою верность? И это жалит по коже таким хлёстким ударом, что Олег отступает на шаг. — Да что ты знаешь о нём и о верности, — говорит Олег. — Верность для тебя, — продолжает он, — это сунуться туда, где тебя не ждут. Это торговаться со смертью, надеясь выжить. Для тебя верность — это ничего не потерять и всё сделать правильно. Верность не о правилах, говорит Волков. Верность не о глупых поступках, говорит он. Верность — это въевшееся в кожу чувство. Это образ жизни. Это вшито в подкорку. Это жизненная установка. Верность — это синоним его имени. Олег не торгуется, он знает, что будет готов умереть, оказавшись под взмахом острой косы. И он не будет говорить о справедливости и о том, что был хорошим человеком и заслужил помилование из-за того, что полюбил кого-то не того. Что из этого тебе знакомо, Дим? Олег спрашивает: «ты понимаешь, что я тебе говорю?» Дима говорит, что Олег слепой. Олег говорит, что это и есть верность. Быть рядом, даже если он не прав. — Давай я тебе кое-что проясню, — Олег отправляет к чёрту все эти условности. Верность и преданность — это он сам. Слеплен из них, как из глины. У него нет рёбер, только вросшиеся затвердевшие в груди чувства. И через все эти слои Дима пытается до него докричаться. Говорит ему «так нельзя», а сам нарушает базовые правила ведение переговоров с террористами. Олег легко ему покажет, как всё то, на что он говорит «нельзя», перетекает в хлипкое и жалобное «можно». Всё что нельзя — Олег сделает, не моргнув и глазом. — Эта месть, а не преданность или верность. Ты мстишь за него, а ему нужна только помощь. Твоя помощь, Олег. Это так забавно. Дима даже не подозревает, что весь этот план — он придуман не им. Хотя, быть может, подозрения всё же в этой светлой голове есть. Дима не кажется ему сумасшедшим или тем, кто заслуживает удар под дых. Олег бы даже не стал выбирать для него безболезненную смерть. Но кое-что болезненное для него бы сохранил. Как урок на будущее. Как памятка о том, что нельзя забывать, перед кем ты находишься. — Давишь на жалость, — устало вздыхает Волков. Это проигрышный вариант, Дим. Ты же знаешь это? Олег пальцами цепляет его подбородок. На контрасте кожа Олега кажется не тёмной, а выжженной солнцем подчистую. Этот загар напоминает ему о войне. Диме этот загар напоминает только о том, что за всеми этими одеждами всегда скрывался просто человек. Он и говорит с Олегом, как с человеком. Он говорит с тобой. Он говорит с ним так, как не смог бы поговорить Игорь. Игорь, которому всё ещё больно. Дима бы его раны перевязал и заштопал, но Игорь предпочитает зализывать эти чёрные жизненные полосы сам. И он не ждёт настоящей помощи. Но Дима всё равно помогает. Дима за него готов шкурой рискнуть. Разве это не верность, Олег? Или чтобы быть верным, нужно расстояние и два конца земли. И сплав, который тянется вёрстами и милями вперёд. Тонкая красная нить, соединяющая людей. Олег тянет за эту нить, и Дима тянется тоже, оказываясь так близко, что становится трудно дышать. Эту нить ему обвяжут вокруг шеи и потянут снова. Не сейчас, но как-нибудь потом, если снова попадётся под руку. А он попадётся. Не сможет иначе. — На что ты готов ради него? Волков без зазрения совести бы сказал, что готов на всё, но Диме приходится задуматься, прежде чем найти в себе ответ. Он роется, выискивает, пытается уйти от прямого ответа, но Волков смотрит прямо, а это значит, что он ждёт честного и откровенного «я не настолько преданный, как ты». Дима не закрывает глаза, но справедливости ради он любит того, кого любить очень непросто. Олег знает, каково это, когда тот, кто занимает в груди всё место, перекручивает артерии в узлы, а органы сжимает в ладони. Это и значит любить вопреки. Олег получает взаимность, когда Серёжа не пребывает в бреду. И он так зол, что от его Серёжи остаётся так мало со всеми этими лекарствами и Громом, что стоит в тени справедливости, пока закон на вертеле крутит всех остальных. Он всегда выбирается сухим, и Олегу даже смешно, что Дима приходит к нему, чтобы спасти того, кто никогда не тонет. — Я готов пойти на переговоры с тем, кто не собирается их вести. О. Волков улыбается. Речь о нём. Как мило. — Переговоры не по моей части. Но я кое-что обещал тебе прояснить. — Я слушаю. — Впитывай, как губка, второй раз повторять не буду. Олег держит за челюсть, вжимает пальцы в щеки и в губы Димы цедит: — Нет никакого зла и никакого добра. Нет никакого шанса, что я отступлю. Тебя я могу понять, родной, но твоего дружка не собираюсь. Может, ты что-то и понимаешь в верности, но собачья преданность тебе не по зубам. Ты слишком правильный. У тебя есть чёрное и белое, и ты со своими правилами решил сунуться ко мне. Меня позабавило слушать тебя. Но неужели ты думаешь, что я могу так просто тебя отпустить? — Отпустить Игоря будет достаточно, — сглатывает Дима. И он не боится, просто нервничает. Волков способен распознать дикий ужас и отличить его от смятения. Дима бьётся о волны собственной уверенности в том, что он прав. Олег наблюдает, как эти самые волны их накрывают с головой. Дима вот-вот пойдёт на дно, если не упадёт перед ним правильно. — Отпустить? А кто его держит-то? Он на свободе, в отличие от нас всех. — За ним охотятся. Из-за тебя. — За мной тоже охотились. Из-за него. Что теперь? Мы снова в тупике, родной. Этот тупик так похож на выход. В цивилизованном обществе люди бы сложили оружие, но они слишком далеко ушли. Они сменили траекторию и прокладывают путь по буквам м, е, с, т и мягкий знак. — Чего ты добьёшься, разрушив его жизнь? Это не вернёт Разумовскому прошлое. — Не вернёт, — соглашается Олег. — Я просто разрушу чужую жизнь. В этом и план. — Для чего? Олег ухмыляется. Дима широко раскрывает глаза, когда их губы легко соприкасаются. Это даже не поцелуй. Это просто секундная слабость. Олег смеётся. — Потому что хочу. Нет никаких подводных камней, говорит он. Не всё имеет благую цель. Не всё, что делается, несёт за собой сакральные вещи. Ты просыпаешься утром, Дим, и для чего? Каждый твой день несёт много смысла? Каждый твой шаг пропитан великой целью? Ты выпил чай, смотря на стену целую минуту, твой мозг отключается, потому что ты устал. О чём ты думал тогда? А о чём думал сейчас, приходя к преступнику без оружия и подмоги? Олег смеётся, делая шаг в сторону. Они разворачиваются на все сто восемьдесят градусов, чтобы оказаться на чужих местах. Дима отступает медленно к столу. Он ощущает бёдрами, что больше не может двинуться. Колбы снова звенят. Качаются стрелкой метронома. Тик-так. Тик-так. Это не часы, это не время (оно больше не идёт вперёд), это медленный отсчёт ко взрыву, который случится, тик-так, через три, два, один… — А ты делаешь то, что хочешь? Или только то, что должен? — Олег задаёт вопрос. Но месть — это не его желание. Но желания Серёжи — это его внутренний закон. Значит, чужие желания, как собственные, и он давно от них неотделим. Дима разрезает тонким скальпелем то, что намертво сшито. Они спаяны, Дим. Мы спаяны, говорит Олег. И чёрт его знает, кого он теперь имеет в виду. — Я делаю то, что должен, потому что этого хочу. — Такие простые желания, — качает головой Олег, будто разочарован. И будто совсем ему не верит. Для Димы легче вмешаться, нежели всё бросить. Как было бы хорошо (а он об этом не знает) закрыться в четырёх стенах, и дать право выбора остальным. Позволить тем, кто ещё недавно боготворил Игоря, разорвать своего идола на куски. Любовь потому и жестока, что до ненависти остаётся меньше одного шага. — Тебе повезло, — говорит Олег. — Я не сделаю тебе больно. Я сделаю всё «правильно», как ты и любишь. Да, Дим, тебе повезло, ведь Олег знает, как сделать правильно. Он смотрит и думает только одно — «хочу». Этот человек пытается его понять, и Олег давно не чувствовал себя в таком центре внимания, когда вокруг нет никого, только две пары глаз. Олег смотрит на себя, — хотя тут нет ни зеркала, ни мебели, которая могла бы их отразить, — он смотрит на себя в чужом зрачке — на небольшого, ухмыляющегося, искажённого человека. Тебя изменили пустыни, полупустыни и горы, Олег. Дима не вздрагивает, когда его рук касаются чужие руки. Он не дрожит, когда их обхватывают сильнее. Сжимают плечи, смотрят в глаза. А он не пытается сжаться, хотя самое время попытаться что-то сделать. Он бы мог рассказать, что вселенная увеличивалась с момента своего зарождения. Он бы мог рассказать тебе об этом, Олег. А он молчит и ждёт чего-то неподдельного и ясного. Дима ждёт. Олег по-волчьи носом жмётся к его виску, обнюхивает кожу, спускаясь вниз, к шее, в которую шепчет «а ты мне нравишься». Он, правда, нравится ему. Хотя бы за то, что ни разу не пытался выбить показания из Серёжи силой. Нравится ему, потому что он нравится Грому. Нравится ему, как ещё одна возможность отыграться. — Если ты не боишься, то самое время начать, — Олег сметает со стола то, что попадается ему под руку, освобождая для Димы место. — Ты не сделаешь ничего плохого. О, разве? Олег скалится, обнажая зубы. — По твоим меркам, я уже это сделал. А по твоим, Олег? Но какая разница, что Волков там думает. Он бы с удовольствием поделился тем, что на самом деле не любит насилие. Что его не радует кровь на руках, не радует одерживать победу. Он не наслаждается каждым вызовом, он просто живёт, как в вечной борьбе и погоне. Олег просто идёт домой, и этот путь слишком длинный и сложный, чтобы не испачкаться по уши. — И сделаю хуже. Дима с вызовом бросает на него свой взгляд, храбрится до последнего, даже когда его укладывают лицом в стол. Впрочем, Олег не вжимает, а с трепетной осторожностью его грудь прижимает к ровной поверхности. Пахнет миндалём. На столе прилипшие куски изоленты. Мелкие провода валяются на полу. — Но тебе понравится, — говорит Олег. Он ведь знает, как всё сделать правильно. Он об этом тебе, Дима, уже сказал. Ты ведь слушал внимательно? А теперь дыши внимательно. Где-то здесь собирают взрывчатку из глицерина. Где-то здесь собирают всё то, что разрушает Игорю жизнь. Дыши этим и помни: Олег всё ещё здесь. И его руки всё ещё жадно шарят по телу, изучая каждый изгиб. — Если бы меня интересовала только месть, — говорит Олег. Снова для тебя, Дим. Он говорит это тебе. — Я бы мог просто тобой воспользоваться. Я бы мог сделать всё то, что сделали с ним. С его дорогим Серёжей. — Я бы оставил Грому только последствия. Я бы заставил его видеть, что от тебя нет ничего, кроме оболочки. Твой дорогой Гром, говорит Олег, не справился бы даже с тем, чтобы привести тебя в чувство. Твой дорогой Гром, говорит Олег, побежал бы мстить, а не пытаться тебя спасти. Никто не похож друг на друга, даже психопаты отличаются между собой. Впрочем, кому он об этом рассказывает. Его психологический портрет висит на панорамном окне. Дима видел его нутро, освещённое солнечными лучами. Дима щурился, рассматривая эти материалы. Он нашёл его, как пёс, по горячим следам. Дима изучал его внимательно. Олег с тем же вниманием ощупывает его бёдра и бока. — В каком мире ты живёшь? — спрашивает Олег. Это мир чёрно-белых или цветных красок? Олег видит мир серым, с проблесками других оттенков. Он не лишён эмпатии и, боже правый, он не собирается на самом деле делать больно тому, кто пришёл к нему с миром. Тебе повезло, говорит Олег, что ты безоружен. Да, это было глупо, говорит он, но именно это тебя и спасло. Дима слышит, как звенит расстёгиваемая ширинка штанов. Дима чувствует, как приспускают с него штаны. Они валятся тут же к щиколоткам, и прохладный воздух обнимает и сжимает его бёдра куда сильнее, чем горячие руки. Эти руки даже хочется на себе ощутить. Они согревают. Они осторожны. Слова Олега метят куда-то в сердце или под дых. Дима лбом прижимается к столу, но Олег его голову поворачивает и к столу прижимает щекой. Он находит его губы и влажный на них оставляет след. Не поцелуй — только касание. — Расскажи мне о своём мире. И, быть может, если он не будет слишком хорош, Олег расскажет ему о своём. Впустит в безликую серость и покажет все её оттенки. Что значит плохо? Олег спрашивает у тебя, Дим. Он всё ещё ждёт ответа. — Ты хочешь на мне отыграться. Это не плохо? — Дима боковым зрением видит только движения. Это похоже на сонный паралич, когда что-то видится, но видится только тебе одному. Дима сглатывает. Влажные пальцы Олега (измазанные чем-то жирным, густым), щедро давят на сфинктер. Он смазывает его, как самую важную деталь в механизме. Он смазывает его, чтобы не «сломать». Дима не признается, но от этих ощущений у него поджимаются яйца. Эта опасность, прохлада и горячее дыхание на шее. Всё это сводит его с ума. — Ты пришёл просить за того, кто виновен, но остался безнаказанным. Это хорошо? Пальцы ввинчиваются внутрь, раздвигая сжавшиеся мышцы. Олег переходит на шёпот, чтобы успокоить тело. В шею он говорит: «расслабься». — Нет ничего плохого или хорошего в том, чтобы помочь другу. Мы делаем это, потому что не можем иначе. Мы — это ты и я. Олег тебя понимает. Олег в курсе того, как много может значить человек. Настолько, что можно закрыть глаза на его горящее в голове безумие. На его слепую ярость. На его желания красного на руках. На его сбитые костяшки и обветренные губы. Олег целует Диму смазано, языком раскрывая его рот. Он обводит его зубы, его острые клыки, которыми он пытается выгрызть из него, из Олега, свою правду. Дима действует так, словно примеряет на него свои очки. Словно говорит: взгляни на мир моими глазами. Взгляни через линзы моей морали. Просто побудь в моей шкуре. Забудь, кто такой Олег Волков и узнай, кто такой Дмитрий Дубин. Следователь из Санкт-Петербурга. Коллега самого майора Грома. Его друг. Его напарник. Его спасение. — На твоём месте я бы поступил иначе, — Олег раздвигает пальцы внутри. Олег слышит, как часто Дима начинает дышать. Как он приподнимается на носочки, выставляя для него свой зад. — На твоём бы месте я пришёл сюда и вышиб бы мне мозги. Вот, что такое преданность и верность. Эти чувства не такие хорошие, как о них говорят. Эти чувства слабее тебя. — Мне нравится твоя непоколебимость. Может быть, именно поэтому так сильно хочется сломать, перекрутить и сделать больно. И именно поэтому Олег ничего из этого не сделает. Он только впитает в себя запах солёной кожи. Он через поцелуи попробует дрожь на вкус. Дима вздрагивает и подставляет шею. Щекотно. Борода трётся о кожу, заставляя её краснеть. Это раздражение не то, которое вызывает злость. Это раздражение вызывает пожар. И Олег влажными поцелуями пытается его потушить. Его пальцы двигаются быстрее и быстрее. Его пальцы имеют тело. Он проталкивает два. Проталкивает три пальца. Тебе повезло — он и правда знает, как всё сделать правильно. Эта власть совсем немного его опьяняет, но рукам это никак не мешает. Он возьмёт его так — прямо на этом столе. Он возьмёт, украдёт, поимеет. Он сделает это. Рука задирает рубашку на напряжённой спине. Поясница взмокшая. Всё горит. Сфинктер сдавливает три пальца внутри. Дима тугой, чистый, и как же плотно он будет на нём сидеть. — Ты представлял то, как это с тобой делает он? Дима готов взбрыкнуть — и Олег понимает, что лезет в личное. — Он будет ненавидеть меня за всё, что я с тобой сделаю. А ты, Дим? Ты будешь меня ненавидеть? Олег шепчет: будешь? И Дима уже сейчас понимает, что нет. Что ему хорошо. Что среди всего этого «неверно» есть так много того, что ощущается правильно. Ощущается нужно. Олег вытаскивает пальцы полностью и снова проталкивает их внутрь. Они находят простату сразу и массируют её, массируют по кругу. Ещё никогда так сложно не давались стоны. Дима пытается заглушить их, стискивая зубы. А Олег лезет с новыми поцелуями, глотает все его гортанные звуки. Тело Олега одеждой укутано, как бронёй. Там столько слоёв, что до человека никак не добраться. Остаётся только его голос и дыхание. Прислушайся. По этому городу бродит столько людей и все они хотят найти виноватого. Олег даёт им повод выпустить злость. Это плохо или хорошо? Олег говорит: давай, расскажи мне о том, кто я такой. Расскажи мне о том, зачем я всё это делаю. Олег говорит: прочитай по действиям, что хорошо, а что плохо. Пальцы в тебе — почему это хорошо, но при этом происходящее — плохо? Олег свободной рукой пытается справиться со своей ширинкой. Одежда шуршит, но ничего не падает на пол. Дима пытается обернуться и видит, что Олег полностью одет, только его штаны расстёгнуты и бельё оттянуто вниз под яйца. Стоящий член покачивается из стороны в сторону, пока Олег копошится, вынимая из него пальцы и загребая на них ещё смазки из металлической баночки. Дима знает, что его ждёт. Но он не знает, что должен по этому поводу чувствовать. Олег говорит: уверен, что хочешь смотреть? Уверен, что хочешь видеть, как тебя натягивают на член? Как раскрывают нутро и плавным движением таза проникают так глубоко, что кажется отвоёвывают часть прямой кишки. Дима хватается за стол под собой, потому что от первого толчка его прокатывают по нему, как по катку. Олег не предупреждает, что войдёт — он просто направляет свой член к дырочке, чтобы не промахнуться, и толкается вглубь, напрягая свои бёдра. Брючная ткань идёт заломами и прижимается к обнажённым бёдрам Димы. Он стонет вслух. Олег руку свою укладывает ему на затылок, придерживая, и снова толкается внутрь. Первые движения кажутся самыми тяжёлыми и долгими. Его раскрывают с силой, так, что он может ощутить каждую выступающую вену на твёрдом члене. Вторая рука цепляется за бедро, сжимает не до боли, но ощутимо. Оставляет след от ладони. Он сойдёт, всё рано или поздно закончится. Дима не ждёт, когда настанет этот момент, потому что, вопреки всему, в настоящем ему… нормально? Нормально, что его методично растрахивают под скрип нечастного стола, под звон колб, катающихся по полу. Нормально, что у Олега потемневшие руки от грязной работы. Нормально, что его одежда соприкасается с его кожей на контрасте. Нормально, что он здесь, пока никто об этом не знает. Нормально, что он уже сам сомневается в своих идеалах. — Нет ничего хорошего и нет ничего плохого, — Олег наклоняется к нему. Его слышно везде. — Происходит ровно то, что и должно произойти. Настоящее — это палитра событий, которые не имеют однозначной оценки. Люди говорят хорошо и плохо на совершенно разные вещи. Можно сойти с ума, если пытаться подстроиться под всех и каждого. Олег говорит: — Нет ничего плохого. И толкается внутрь сильнее, заставляя сжаться. Стиснуть внутри себя его член и его мысль. — И нет ничего, — ещё один сильный толчок, — хорошего. Диму мажет по столу. От хватки и движений — таких бесконечных, уверенных, сильных, но правильных донельзя. Вот Диме хорошо — и это, наверное, плохо. А если бы ему было плохо — это было бы хорошо. — Я делал много разных вещей, — Олег сжимает в руке волосы на затылке. Короткие. Светлые. За них не потянуть, как следует, но можно удержать на одном месте. — Сколько из них ты бы назвал плохими? Дима не думает, что все. Но ему дают подсказку. Ему намекают. Каждым толчком, каждым выбитым стоном. — Олег, — шепчет Дима. Зовёт его зачем-то. Олег замедляется. Его дыхание опаляет ухо. — Я слушаю. — Поцелуй меня снова. Чтобы стало хуже. Чтобы стало лучше. Чтобы стало… что? Олег скалится, но просьбу выполняет тут же. Его язык скользит по щеке, раздвигает губы и проникает в рот. Снизу хлюпает от смазки, в уголках губ скапливается слюна. Мокрый поцелуй заставляет пылать щеки. Он бы такие поцелуи ощущал на себе ежедневно. И был бы гибким, податливым и мягким. Олег своим весом прижимает Диму к столу. Бёдра двигаются отдельно от остального тела. Эти толчки не прекращаются больше ни на секунду. Олег вбивает в него свою мораль. Олег пытается вложить её вовнутрь. Ты чувствуешь это, Дим? Как новая правда раскрывает нутро. Как свежие откровения скользят по стенкам твоего разума. Прочитай мой ответ по движениям вглубь. Дима сам начинает подаваться назад, пытаться насаживаться, скулить в поцелуи. Постанывать. Олег поощряет это ласковым движением руки. Он находит его напряжённый горячий член, обхватывает всеми пальцами и в такт своим движениям ласкает. Он ласкает тебя, Дим. Это плохо? Или это уже хорошо? Где проходит граница твоей морали? Покажи её мне. Покажи ему. Покажи всему миру, как ты можешь себя отдавать без остатка. К чёрту всё. Олег жадно хватает воздух у его губ. Ловит стоны, с ухмылкой их глотает в себя. Переваривает и возвращает тихим рычащим «вот так, да, хорошо, ты молодец». Он требует принимать на всю длину, отчётливо вырисовывает языком контур губ. Дима ощущает себя в его руках послушным. Ощущает себя, как во сне — вся эта пелена спадёт с него рано или поздно. Но пока его бёдра напряжены, пока его колени подрагивают, пока стол под ним ходит ходуном от ритмичности, с которой его втрахивают в него. Диме хорошо, и Диме плохо, даже если этих понятий не существует на этой плоскости. Олег что-то ещё говорит, но Дима уже не слышит. У него в ушах набатом звучит только собственное сердце, в котором подорвался какой-то механизм. Какая-то самодельная бомба. Кто-то поджёг фитиль, кто-то выдернул чеку, кто-то наступил на детонатор. Горло сдавливает хриплым стоном. Дима не видит перед собой ничего, кроме горячих слёз. Горячо и внутри. Горячо от тебя, Олег. Ты понимаешь? Как делаешь хорошо те вещи, которые являются плохими. Дима не теряет свой ориентир, он карты морали сжимает в руках. Они не сгорают от этого взрыва внутри. Они не сгорают. — Боль — это плохо? — спрашивает Олег. — А если от боли — хорошо? Это всё ещё плохо? А если тебе сейчас хорошо, Дим, это что? Тебе же хорошо? Олег говорит: — Покажи мне, как тебе хорошо. «Расскажи мне об этом». Расскажи об этом ему. Горячие слёзы вместе с каплями пота стекают по лицу. Олег убирает их рукой, Олег раскрывает рот и приглашает Диму начать поцелуй самостоятельно. И Дима начинает, под звуки шлепков, прерываясь на стоны, на жадные вдохи, он целует, раскрывает рот шире, дышит им, дышит, и снова целует. Он говорит о том, что ему хорошо. И как же плохо, что всё это происходит так. В тех событиях, где нет просвета. После эти руки принесут кому-то смерть. Эти руки способны делать приятно, но они несут горе. И нет ничего только хорошего или только плохого. Нет ничего. Олег смешивает все эти понятия, а Дима пытается распутать огромный клубок из узлов, мелких осколков, иголок, изоленты, проводов, инструментов, телефонных линий, голосовых сообщений и звонков. Из объявлений, обещаний и личной встречи. Олег ощущает, как напрягается тело под ним, как оно становится каменным, натянутым, и он не находит решения лучше, чем быстрее задвигать по члену кулаком. Дима кричит, выгибается под ним. Такой неожиданно красивый, близкий ему. Он кончает, пачкая стол, руку и пол. И Олег следует за ним, короткими, жёсткими толчками доводя себя до пика. Олег кончает, успевая выйти наружу. Пачкает ягодицы и бёдра. И тоже пол. И наваливается сверху, потому что ноги совсем не держат. Он наваливается и шепчет «хорошо», зубами прихватывая загривок. А Дима думает «плохо». Это так хорошо, что плохо. Он не знает, что будет делать дальше. Что хуже — он не знает, что дальше будет делать Олег. Что ты знаешь о верности, спрашивал он. Дима не знает, что знал ещё полчаса назад. Он говорит: что теперь? Олег носом зарывается в его волосы. — Не трону твоего Грома, — обещает он. Ровно, спокойно. Словно не сорвался в пропасть с огромной высоты. Не задохнулся от собственных движений. — Пусть живёт. На радость тебе. Просто, если бы Олег был на месте Димы — он бы тоже сунул голову под гильотину. Он бы тоже сделал что-то безумное, чтобы спасти того, одного конкретного человека. Чтобы спасти е г о. Олег понимает Диму, как своё нутро. Как навязчивое чувство, что пора бежать. Как нужда мордой рыть землю и не верить в то, что смерть существует. Олег ухмыляется, выпуская Диму из-под себя. — Сегодня тебе повезло. Но в следующий раз я так добр не буду. В следующий раз, если он наступит, Олег выгрызет горло зубами. Всем и каждому, если понадобится. Если кто-то не даст ему вывезти Серёжу из страны. Из того места, где его ежедневно пытают. Олег знает, что Дима бы такое не одобрил, Олег знает, что Дима больше на его стороне, просто не в силах это признать. Олег знает, что сейчас в чужой голове. Он всё видит по движениям и глазам. И он даже был бы не против, если бы его возненавидели. Но Дима — Дима не ненавидит. Дима пока ещё не способен на это чувство. И Волков бы мог его научить — и любить, и ненавидеть. И показать куда больше чувств, чем пресловутое «хорошо» и «плохо». Чем банальное «можно» и «нельзя». Верность стирает границы дозволенного. Преданность стирает границы чувств. Они неотделимы. Они смешаны. И прямо здесь, где пахнет миндалём и сыростью, Олег впервые думает о том, что уже и сам не знает, что значит его верность. Она просто есть. Она в нём. Он из неё состоит.