Может?

      Один известный философ, а именно Сократ, сказал когда-то, что смысл жизни заключается в самопознании. Что человек должен придерживаться добродетели и определённых моральных принципов всю жизнь. Но у Осаму, по правде говоря, не было ни добродетели, ни определённых моральных принципов. А на вопрос «кто я такой?» он никогда не мог дать один чёткий ответ. Ведь в глазах разных людей, Осаму Дазай был разным человеком. Для Чуи он был предателем и больным на голову психом, для Ацуши же наоборот единственным лучиком света, спасшим его из непроглядной тьмы. Для Куникиды он был лентяем и вечно спихивающим свою работу на других клоуном. Для Рампо же он был достойным, хоть и жалким собеседником в раскрытии преступлений. Одно оставалось неизменно — его тяга к суициду. Прямо сейчас он бы чертовски хотел спрыгнуть с крыши этого чудесного здания, что так и манило своим внушительным 27-м этажом. Даже со своей натуральной невезучестью, после такого он бы точно не выжил.       Но этого никогда не произойдёт. Осаму Дазай никогда не покончит с собой и продолжит волочить своё унылое существование в чужих головах до самого конца своих дней.       — Прыгай, — лаконично отзывается голос сзади.       Достоевский, собственной персоной, стоит прямо перед ним, если так, конечно, можно выразиться, учитывая текущее положение Дазая. Он уже давно заприметил отсутствие эмпатии в лиловых глазах, поэтому нисколько не был удивлён такому комментарию. По большей части, он ожидал, что Достоевский сам с удовольствием его с крыши скинет. Но этого всё никак не происходило. Счастливый обладатель шапки-ушанки просто наблюдал за ним, предпочитая не вмешиваться.       — Мне бы не помешала помощь, — Осаму ухмыляется, не спеша следовать прямолинейному совету, но и не слезая с края конструкции.       — Сам справишься.       — А если действительно прыгну?       — Мне всё равно.       Достоевский не сводит холодного взгляда. Всё в нём от излишне расслабленной позы до безразличного тона кричит, что ему в самом деле всё равно. Что он ничуть не блефует. И Дазай находит странное упокоение в этом.       — Жесток, как и всегда.       Он делает шаг назад, ловко приземляясь на ноги. И чувство свободы, вперемешку с лёгким выбросом адреналина, скорее машинального, сразу же покидает его вены. Нет, высота ему не страшна. Да и инстинкта самосохранения у него явно не наблюдается. Но перед лицом смерти всем свойственно такое поведение, как бы они не отрицали свою человеческую сущность.       — Боишься? — риторический вопрос.       Но Дазай не знает ответа. Он понятия не имеет, боится он или нет. И чего именно он должен боятся, самой смерти или её осознания.       — У одного моего коллеги скоро день рождения, — он останавливается, прежде чем продолжить, — что мне ему подарить?       — Ничего не дари. Подарки не имеют смысла, — Фёдор всё больше и больше кутается в свой плащ, но его лицо не выдаёт признаков холода.       Дазай расплывается в улыбке, уставившись на своего оппонента, словно на умалишённого. Конечно, он представляет, откуда тот идёт, но тем не менее, его слова не перестают казаться всё такими же дикими.       — Ого, Фёдор! Да ты полный ноль в социальных взаимодействиях! — он насмехается, всячески старается вывести на эмоции, заведомо зная, что не получит ответной реакции, — Я не удивлён, что у тебя нет друзей.       — А у тебя они есть? — улыбка моментально сползает с лица.       Всего один вопрос возвращает Осаму с небес на землю. И из столь привычного, забавного шута, он вновь превращается в того самого меланхоличного, пустого юношу.       — Да.       — Врёшь, — Фёдор бросает всего один короткий взгляд на Осаму, прежде чем вернуться к лицезрению открывшегося перед ними пейзажа.       Честно говоря, сколько бы Дазай не окружал себя людьми, он по-прежнему был одинок. Перейдя на сторону света, он фактически не почувствовал никакой разницы с временами, когда ещё прислуживал в Портовой Мафии. Да, теперь убийство человека считалось чем-то зазорным и непростительным. Даже своих заклятых врагов они сдавали специальному отделу по борьбе с эсперами, а не линчевали на месте, как это следовало бы сделать. Но он не чувствовал никакого удовлетворения от благих дел. Для него всё было одним и тем же. Что бесславные преступления, что спасения невинных жизней. Всё одинаково блёклое и чёрно-белое, не вызывающее трепета в груди и хоть какого-то интереса. Пускай в Портовой Мафии он и мог периодически насладиться хаосом, который сам же и создавал.       Даже единственный во всём мире человек, что был способен понять его, находился не на его стороне. У них были совершенно разные цели. Достоевский хотел избавить этот мир от эсперов, а Дазай... ничего не хотел. Он действовал исключительно потому что надо, а не по доброте душевной. Возможно, где-то в глубине себя он правда не хотел такого конца мира. Но сейчас, стоя рядом с Достоевским, ему было всё равно, как не было ещё никогда. А ещё ему было хорошо.       — Если уничтожишь всех эсперов, то и сам ведь умрёшь, — заключает Дазай, прекрасно зная, что тот успел подумать об этом уже сотню раз. В конце концов, они оба далеко не дураки.       — Очевидно, — равнодушно соглашается Достоевский.       — Не боишься?       — Всему свойственно увядать, человеческая жизнь не исключение, — он поправляет шапку, — не задавай глупых вопросов.       — Сам ведь пару минут назад спрашивал у меня тоже самое. Теряешь хватку.       — Это другое.       Дазай отворачивается, смотрит вниз на проезжающие машины и толпящихся вокруг, словно букашек, людей. Кто-то возвращается с изнурительной работы, а кто-то с приятного свидания, держа в руке охапку душистых цветов. В голову почему-то приходит безумная мысль, и он сам не замечает, как успевает её озвучить.       — Может, сходим на свидание?       Настаёт очередь Фёдора смотреть на него, словно на умалишённого. Хотя почему «словно»? Он и есть умалишённый.

***

      Их времяпровождение сложно назвать свиданием. Достоевский даже не позволяет просто взять себя за руку, что уж говорить о какой-то сопливой романтике. Но Дазай не жалуется. Его более чем всё устраивает. Он удивлён, что Фёдор вообще согласился на эту идею и до сих пор не убил его, как неугодную помеху своему плану. Стоит признать, что иногда он забывает, что Достоевский такой же человек, как и все, как и он сам. Тот никогда не теряет самообладание, а грусти или иных негативных эмоций, кроме гнева, в его глазах выцепить практически невозможно. Но этим он и является родным для Дазая. Куда более родным, чем всё агенство вместе взятое. Они оба уже давно разучились плакать.       — Ну скажи, я же тебе нравлюсь, — Дазай лишь играется, ничего более.       — Нисколько, — Фёдор делает глоток, не проверяя содержимое кружки на яд, — ты мне отвратителен.       — Зачем тогда пошёл со мной? — он прекрасно знает ответ. Это было выгодно им обоим, как очередной способ изучить чужие повадки и ход мыслей. Они, всё же, с Достоевским не одинаковые.       — Ты идиот?       — А не видно?       Диалог заходит в тупик и в воздухе снова виснет тишина. Колючая, напряжённая, словно разряд тока. Но Осаму не пытается её разорвать, наоборот наслаждается ей. Задумчиво изучает каждое движение человека напротив, подперев щёку тыльной стороной ладони. И на секунду длинные ресницы Достоевского и его мягкие черты лица даже начинают казаться привлекательными. Однако он быстро отбрасывает эти мысли прочь.       Кофе в кружке уже давно остыло. Классическое чёрное, без сахара и молока. У Осаму непереносимость лактозы.       — Если бы ты мог поменять что-то в своей жизни, ты бы сделал это? — срывается с его губ через какое-то время.       — Нет. Как бог велел — так и будет.       Осаму злобно усмехается.       — Я не верю, что ты настолько религиозный.       — А я и не заставляю верить, — поправляет его Достоевский.       Осаму вновь молчит. Его взгляд гуляет по бледному лицу, останавливаясь на ядовитых, как незрелый плод чёрного паслёна, глазах. Они и вправду вызывали восхищение. Такие пустые, но неимоверно осознанные.       — У тебя красивые глаза.       Достоевский ничуть не меняется в лице от комплимента, словно слышит их каждый день.       — Твои я бы вырезал из глазниц и скормил воронам, — он позволяет себе слабо улыбнуться. Не злобно, но и не радостно.       Кажется, что весь мир подле них исчезает. Что они больше не враги, а их грандиозные цели не имеют и малейшего смысла. Сейчас они самые обычные люди, сидящие в самой обычной кофейне, слушащие самую обычную музыку и вдобавок, говорящие о самых обычных вещах. Всё это было свойственно людям. Но как только они разойдутся — снова станут врагами. Достоевский будет размышлять над тем, как перехитрить Дазая, а Дазай будет размышлять над тем, как перехитрить Достоевского. И так продолжиться до тех пор, пока один из них не сдастся. Или умрёт. На самом деле, им точно не стоило вот так непринуждённо проводить время вместе. Глупая затея.       Уже близится к ночи. Магазины постепенно закрываются, городские огни гаснут и лишь вычурные фонари всё ещё продолжают дарить свет. В такую романтическую атмосферу, разве что, не хватает дождя или снега для полной картины. Всё, как в сопливых мелодрамах. Достоевский разворачивается и уходит, а Дазай бессмысленно смотрит ему вслед. Нет, он совершенно ничего не чувствует. Даже если он попытается заставить себя, его это всё равно нисколечки не тронет. Но почему-то он не может удержать себя на месте и, быстро догнав болезненного русского, хватает того за руку и шепчет.       — Может, переспим?

***

      Тело Достоевского холодное, как и сам мужчина. В его объятиях никто и никогда не согреется, только неимоверно подхватит простуду. Но Дазая это ничуть не отталкивает. Наоборот, это лишь больше вовлекает его в процесс. В его мире нет любви. И он не хочет согреть чужое холодное тело, сделать ему приятно и лживо клясться в чём-либо, нашёптывая сладкие слова под ухо. Это лишь мимолётное влечение, которое быстро угаснет, стоит ночи пройти. По крайней мере, именно так Дазай говорит себе, уставившись в глубокие глаза напротив.       Им обоим ни к чему отношения.