длись

2008 Дима (стоит заметить, впечатляюще) крутит в руках барабанные палочки, Глеб задумывается, но совсем не понимает, выебоны это или же простой способ скоротать время. Вадим оставил их ждать, пока он решает какие-то организационные проблемы на сцене; Бекри вовсе ещё нет. Душно, скучно, тревожно — кому как. Глеб разлегся на единственном на всю комнату диване, перебирает пуговицы на рубашке и дешевую бижутерию на запястье, смотрит в потолок, смотрит по бокам — в стену и в потёртую спинку дивана. Диме достался подлокотник. Глеб недовольно выдыхает, насколько это возможно из его позиции — косится на Диму, наверх.  — Че там Вадик? Дима прекращает свои трюки и пожимает плечами. — Мне его дёрнуть? — Не-не-не, не лезь, пусть. Пусть сам со всем этим ебётся. Не моё дело, не твоё, не чьё-либо ещё. Не моё, сука. Вру.  — Достало просто. Что ни концерт, то не сяк, это не этак... Может, он им на меня жалуется. Дима молчит. Немногословность множится на несовместимое с жизнью напряжение, не трогать — убьёт.  — Пьяница, младшенький, ублюдок такой, — Глеб улыбается, произнося фразы, которые слышал чаще, чем хотелось бы. Их голоса всё же немного похожи, не отвертеться, даже пробивает стыдом по новой.  — Да он пьяниц не видел просто, — смеётся, — я когда в НАИВ пришёл, там двое из трёх причастных были в запое. Иногда по очереди, иногда вместе. И ничего... В процессе даже альбом хороший вышел.  — Не без твоей трезвости, да? Дима с иронией самодовольно кивает. Глеб думает, что это странный способ приободрить: вот, люди и хуже спиваться могут! Но жест, конечно, приятный.  Вадим возвращается со сцены — видимо, теперь обустроенной до конца, — смотрит на Глеба, сигнализирует "ОК", репетировать можно; показывает на пустое пространство, где обычно находится как минимум ещё один одиозно-готический мужчина, как бы без слов вопрошая: "а Бекря-то где?". Глеб неохотно поднимается, набирает Костю, недовольно слушает гудки. — Ну он совсем? — Раздражается Вадим. — Написал. Опоздает, забей, — Глеб лаконичен. — Вы как один человек, а.  / 270215  Костя пишет Диме:

"и повторится всё как встарь. опять чет не поделили, я не лезу, пусть сами"

Стоит поодаль и слушает, как Самойловы вновь скандалят. Скандалят не громко, конечно, но метко. Концерт через два часа, ничего толком не готово, а время тратится на перепалки. В своём репертуаре.  — Чего творишь-то, блять? Три дня бухаешь и сейчас мне сказки рассказываешь, тебе в больницу надо, дорогой ты мой, — Вадим ощутимо зол, настолько ощутимо, что неловко даже Косте. Чего уж до Глеба: он привык, он всё это слышал не один раз, но все ещё не находит что ответить. Молчит и смотрит как-то мимо брата, на сплошное ничего в сплошное никуда. Вадим говорит что-то ещё, уже ободряющее, держит за плечо, похлопывает, разочарованно выдаёт что-то вида "я в тебя верю" или "не подведи", Глеб не разбирает, он просто знает. Можно ответить своё обычное: "мне и так хуево, Вадь, перестань", но это вызовет еще больше раздражения. Может, заслуженно. Вадим добавляет, даже с какой-то заботой, но опекающей, ненужной: — Принцесска ты, Глеб. Иди корону надень. — Все нормально. Выступим, — Глеб не говорит лишнего. — Конечно выступим, я и не спрашиваю, – Вадим его “отпускает”, начиная разговор с кем-то из административного персонала. Глеб разворачивается и идет к Косте, который только успевает заметить: на нём вообще нет лица.  — Ты как? — Да не спрашивай, ниче нового. Корону сказал надеть. Я задумался над имиджем. Идея, знаешь… может, мне к лицу, — вымученная улыбка, со злой иронией. Бекрев смеётся. / 040815 Глеб безмерно устал. Ссора с Вадимом остро торчит на заднем плане всех мыслей, наглая, не уходит с фона, но сейчас – может, вот в эту одну секунду, и сейчас это всё вернётся обратно, – даже хорошо. Приятно отвести долгий, сильный концерт и адекватно отпраздновать свой день рождения, не самый любимый праздник в году. Встретился с сыном, даже дочь Вадима пришла, всё, вроде, нормально. Боже, длись побольше это состояние, не так бы убиться хотелось. — Блять, два часа в клубе “Москва”, в Москве! Мне сорок, сука, пять, лет! — почти истерично смеётся Глеб, с одной стороны обнимая Диму, а со второй – Костю. Дима не пьёт (или это Глебу кажется в сравнении), а Костя пропустил парочку рюмок за здоровье друга, — мне с вами повезло, ребят. Дима улыбается, никак словесно не отвечает на полупьяную сентиментальность, аккуратно снимает с его головы кепку, которую несведущие называют то нацистской, то большевистской, и спрашивает: — Глебыч, байку помнишь про корону? Которую мне Костя рассказал. — Ну ты вспомнил, — подмечает Бекрев. — Помню, как забыть-то, — на ухо (надо держать равновесие, но выходит просто держаться за кого-то), но не шёпотом отвечает Глеб. — А вот смотри, тебе реально пойдёт, щас… Снейк подбирает с пола картонную, по-детски криво сделанную, зато с блёстками, корону. Бережно поправляет гнездо на голове Глеба и коронует его. Оценивающе смотрит – как на утреннике, звёздочка. Все трое замирают и начинают смеяться ещё больше, корона пару раз спадает, Дима настойчиво возвращает её на нужное место. — Как Вадик захочет, буду миленькой принцессой, — Глеб, к счастью или сожалению, в силу своего голоса и банального таланта, слишком хорошо разыгрывает женский высокий голос: к пятому часу утра у ребят начинают болеть щёки от смеха. Из шуток над возможным образом “принцессы” у троицы рождается чуть ли не отдельная вселенная, хитро переплетенная с гардеробом Тани и некоторыми песнями.  Боже, длись побольше.