Золотые цепи

      У Люмин все давным-давно заиндевело, покрылось плотный слоем льда и иссохло; хладным непокоренным взглядом она отсекает грубые линии физиономии, восседавшей за триста пядей от нее. Аято ест спокойно и непоколебимо, кровожадно разрывает неподходящим ножом ткани стейка, — черт побери эти уроки этикета, это ведь нож для рыбы.       Люмин хмыкает.       Ведь когда-то именно его мать называла Люмин неотесанной деревенщиной, а сама не может позаботиться о надлежащем образовании своего драгоценного сыночка.       Аято вопросительно приподнимает бровь, замедляется. Слегка негативно реагирует на обыкновенное хмыканье. И Люмин к этому привыкает.       Он любит, когда ее просто не существует. Аято льстит тот факт, что Люмин может послушно засесть где-нибудь в библиотеке и не высовываться. Она создана лишь для того, чтобы украшать званые ужины и привлекать своими манерами новых партнеров. Больше надобности в Люмин абсолютно нет. Фарфоровой куклой, купленной за миллион на аукционе, она вынуждена просто существовать. Бесцельно. Безнадежно. Бездумно.       — Это ведь нож для рыбы, — выплевывает она, опираясь на спинку стула. Тон ее, хоть и спокойный, сочится ядом со всевозможных щелей. Раньше, год назад, когда Люмин только-только прибыла в это поместье, все свои мысли она удерживала в собственной голове. Всхлипывала от нахлынувшего возбуждения, когда мраморные мужские пальцы ласково проходились по ключице, и бесстыдно представляла на их месте мужские губы. Кусала щеки, чтобы не выкрикнуть его имя после очередного оскорбления.       Сейчас, когда же ей просто-напросто осточертело это заточение, она не боится своим острым языком разрезать себе путь прямиком в Ад. Так и жаждет порвать путы стеснения, исхищая не только брань, но и все дурные мысли.       Аято усмехается.       — Мы же здесь одни, — бархатным шепотом убаюкивает девичью настороженность, однако Люмин одним лишь взглядом отсекает все попытки хоть как-то подлизаться. — К чему этикет?       Люмин прыскает со смеху. Вот ведь, и об этом говорит сам мистер идеальный этикет?       — Раз так, — игриво протягивает она и слегка задирает ночнушку, оголяя миниатюрные ноги, которые безжалостно оказываются на столе, совсем рядом с таким же ножом для рыбы, которым Аято разрезает стейк. Пяткой случайно задевает бокал с вином, который тут же оседает темным пятном на не менее темной скатерти. Аято дергает бровью, стараясь игнорировать, однако, когда она так вальяжно и нагло нарушает его зону комфорта, Аято не выдерживает. Мужчина подскакивает с места, впервые оставляя стейк недоеденным, скидывает с себя салфетку и направляется прямиком к девушке. Взглядом своим пожирает жену собственную, и у Люмин даже дух захватывает и в животе что-то приятно покалывает, пока он шею ее не сжимает, почти до хруста, заставляя ртом глотать уходящие частички воздуха. Люмин никогда не была фанаткой подобных игр.       — Помни о своем положении, дурнушка, — шипит почти в ухо он, обжигая. А внешне остается все таким же непоколебимым. Только Люмин знает, что от подобных вольностей у него кровь закипает. И разрывает его от злости сейчас. Ужасно сильно. Настолько, что он покрасневшие мочки уха откусить может. — Я не прощаю подобные выходки.       Отпускает. Пиджак свой надоедливый поправляет и уходит, напоследок бросив:       — Пусть твой раб все уберет, научишься вести себя так же послушно. Может, хотя бы он тебе раны залижет.       Люмин воспринимает его слова буквально.       Дверь гостиной с громким хлопком закрывается. На месте разъяренного Аято она видит Моракса, послушно склонившего голову. Подзывает к себе указательным пальцем, соскакивая со стула и поворачиваясь спиной ко столу. Король земли подходит, дыхание его спертое, руки слегка трясутся. Не волнуется, просто жаждет очередного приказа; животным инстинктом разрывает грани дозволенного.       Он знает, о чем Люмин его попросит.       — Отлижи мне.       И слушается.       Руками крепкими за бедра ее хватает и на стол усаживает, пока девичьи ладони всю посуду на пол сбрасывают со звенящим грохотом, вместе с этим надоедливым ножом для рыбы. В губы впивается страстно, жаждующе, словно голодал всю неделю; наслаждается, отрываясь, нить слюны оставляет — это возбуждает сильнее, провоцирует продолжить. Поцелуем своим чуть ли Люмин не поедает, напором вдавливает ее в стол. Девушка даже вздохнуть не успевает — губы Моракса к шее спускаются, покусывают; а после языком шершавым раны зализывает, как верный пес. И ниже все опускается, а у Люмин уже дыхание перехватывает настолько, что она вот-вот задохнется. Делает вид, что остановить его хочет, а сама послушно шею выгибает, чтобы целовать удобнее было.       — Не так быстро, — на выдохе произносит она, умоляя остановиться. Губы его настолько соблазнительны и мягки, что она задыхается от нахлынувшего возбуждения — особенно, когда шершавый язык дотрагивается до соска.       Моракс не слушается, напор свой не прекращает. Губами сосок обхватывает, пока язык исследует область вокруг, вызывая нескончаемый трепет под ребрами и прерывистые выдохи. Ему нравится чувствовать, как нестабильно ее дыхание. Именно в эти моменты он чувствует полную власть.       Впервые Люмин обратилась к нему на третий день совместной жизни, когда собственными глазами увидела крах своей наивной любви. Она была обнаженной и сломленной, — Аято так и не смог к ней прикоснуться, называя ее совершенно не женственной и не сексуальной. Ушел, забрав с собой одну из служанок, и оставил Люмин совершенно одну — со вздохами и женскими выкриками, которые служанка даже не пыталась скрыть.       Именно тогда она вспомнила, что где-то есть он. Такой же обозленный и обиженный.       Она пришла в логово зверя голой и беззащитной. Попросила убить, сожрать, да все что угодно, лишь бы не оставаться в таком положении.       И он сожрал. В порыве страсти и желания, обглодал ее кости, распробовал каждую частичку тела и насытился ею сполна. И теперь она стала жертвой его соблазнительных укусов, животных толчков и нескончаемого удовольствия.       Теперь в плену она, а не он.       Вторая рука беспощадно сжимает грудь, вызывая ворох мурашек и возбужденное мычание прямиком в каштановую макушку. В глазах Моракса словно плавилась сама мора, и Люмин безумно льстил тот факт, что все богатство этого мира внимательно рассматривает ее обнаженную грудь.       Моракс не прекращает напор, укладывает ее спиной на стол, пока сам раболепно склоняется на колени. Люмин чувствует, как ее ноги послушно ложатся на мужские плечи, и это исхищает из нее восхищенный стон, переполненный желанием и страстью. Завоеватель, повелитель земли и моры, сейчас опускается перед ней на колени в желании отлизать.       Мужчина изумленно вскидывает брови, проводит кончиком пальца с внутренней стороны бедра прямиком на пропитанную какой-то жидкостью скатерть.       — Я и не знал, что вы уже настолько возбуждены, — без нотки стеснения бормочет Моракс.       Люмин недовольно шипит, чувствует, как начинают гореть щеки.       — Это вино! — заикаясь, выплевывает та. — Разлила, пока сбрасывала посуду.       Моракс усмехается. Покусывает внутреннюю сторону бедра клыками, оставляет небольшие гематомы, помечая бедро в самом незаметном месте. Люмин выгибается послушно, руками впивается в мужские волосы и уже, кажется, чуть ли не дрожит от возбуждения.       Люмин чувствует как язык Моракса издевательски затрагивает лобок, как губы бесстыдно целуют бедра, но так и не доходят до самого сокровенного. До того, о чем Люмин изначально пропросила.       Бедра невзначай дергаются, намекая, что их хозяйка сгорает от желания. И Мораксу этого хватает.       Шершавый язык медленно и игриво слизывает выступившую влагу, заставляя Люмин задохнуться от удовольствия — она чувствует, как горячий язык касается клитора, как его кончик играет с ним, заставляет набухнуть. Губами он полностью обхватывает его, слегка всасывает, и у Люмин глаза на лоб закатываются, пока руки жадно сминают скатерть, чтобы тут же не кончить. Движения его медленные, неторопливые, словно специально Люмин изводит, чтобы она дергалась от желания, потешив королевское самолюбие.       И она послушно дергается, не в силах даже прошептать его имя.       Моракс ускоряется, подключив к оральным ласкам и руки. Пропитав палец женской смазкой, он медленно ввел его в девушку, вместе с языком ускоряя похотливые движения. У Люмин от воздержания, казалось, даже чувствительность повысилась — холодный палец внутри вызвал у нее табун мурашек, из-за чего она даже засомневалась: а действительно ли это было пятно от вина?       Она опускает свой взгляд на мужскую макушку и встречается с его золотистыми глазами, полными желания и власти.       И, о боже, еще секунда — и она точно кончит.       По слегка дрожащим ногам Моракс понимает, что девушка близка к оргазму, а потому резко прекращает все ласки, из-за чего Люмин неосознанно мычит, наконец-таки вздохнув полной грудью.       Словно окунулась в кипяток. И только сейчас всплыла.       — А теперь, — почти что шепчет он, облизавшись, — трахните меня, госпожа.