горячее и полное

— Стив, Стив, Стив. Хриплый шёпот щекочет Стива между лопаток, как только он входит в спальню. Всё, чего он хотел и боялся последние несколько недель, пытаясь не оставаться дома в одиночестве. Ночуя на тусовках, вечеринках, в клубах и у друзей. У Робин на полу, у Томми на чёртовом диване, у Мансона в кресле на кухне. Всё, чего ему хотелось — лечь в собственную блядскую широкую кровать с ортопедическим матрасом на сладкие шёлковые простыни, как вода по коже. Войти в прохладную постель как в ванну, закрыть глаза и наконец-то, блять, отоспаться за все чёртовы дни. Сонливость давит на веки, но Стив боится их сомкнуть. Он царапает себя по бедру, проверяя, не спит ли. Не спит. Буквы на календаре возле двери всё ещё читаются и выглядят реальными. Свет от ночника режет сетчатку, и Стив позволяет себе моргнуть пару раз. Прикрыть глаза всего лишь на секунду. Мгновение. Но он уже здесь. Стив чувствует его дыхание на своей шее, прямо сзади. Оно холодит кожу, ласкает позвонки так, будто проходит сквозь его тело. И Стив чувствует ритм второго сердца в собственном горле, спереди. Хотя оно стоит позади. Оно? Он? Это. Это ползет по его бокам из-за спины, царапая невидимый путь к груди и животу. Стив сжимается, леденея от страха. Тревога будоражит кровь, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме. Так, что Стив чувствует его набатом в собственных ушах. Он пытается сглотнуть, но во рту предательски сухо. И он почти готов открыть рот, чтобы закричать, но чувствует, что звук ему не принадлежит. Звука нет. Это пугает сильнее. Стив не может в это поверить. Он открывает рот назло и кричит. Но вокруг абсолютная тишина. Из него не выходит ни звука. Кроме звука крови. Грёбанный звук крови. Стив никогда прежде не слышал, как звучит кровь. Как она переливается, стекает по венам, пронизывает мышцы и кости. Он никогда не чувствовал ничего подобного прежде. Не чувствовал себя грёбанным сосудом с кровью. Он сглатывает на сухую, дёргая горлом, ощущая, как напрягается адамово яблоко, и внутри будто что-то расцветает. Желание. Оно распускается теплом между ребер, будто совсем под сердцем. И Стив чувствует его как горячий кусок света, расползающийся по груди и животу. Оно нагревается всё сильнее и сильнее, до тех пор, пока Стив не слышит, как его кровь начинает кипеть, буквально бурлить, и он чувствует, что сейчас все сосуды в его теле лопнут от напряжения. Так и будет. Он наверняка лопнет. Взорвётся в собственной спальне, расплёскиваясь обильной кровяной лужей на всю дорогую мебель, светлые обои и шёлковое постельное белье. Картинки проплывают перед глазами калейдоскопом за мгновение до того, как Стив чувствует две огромные руки внутри себя. Прямо там. Они выходят из его тела, горячие, чёрные, с длинными когтищами, полностью покрытые его кровью. Она будто плавится и кипит на них, звучно журча. Оно держит его сердце. И Стив чувствует, как кислые слёзы катятся по его щекам, попадая в рот и на язык, падая на пол. Они струятся будто вода из крана и смешиваются с кровью. Стив никогда не плакал так много. Стив никогда не думал, что в нём так много крови. Стив никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Стив никогда не думал, что кто-то возьмёт его сердце буквально, и, что он… Не почувствует боли. Верно, Стив. Никакой боли. Это всего лишь сон. Страшный кошмар, навеянный стенами большого родительского особняка, дурацкой юношеской тревогой и веществами. Да, вещества. Стоит сократить количество наркотиков и алкоголя в своей жизни. Может быть, перейти на легкую травку и безалкогольное пиво? — Глотай, — приказ разрушает тишину, и Стив чувствует, как во рту наконец-то становится влажно. И это — это, блять, язык. Большой и влажный, скользкий, длинный и мерзкий. Но такой тёплый и ласковый, Стив не чувствует, как мычит в поцелуй, пропуская его почти в самое горло. Оно стоит перед ним. Оно смотрит на него. Но Стив его не видит. Стив сглатывает влагу с языка, принимая его без сопротивления. — Шире. раскройся шире, Стив. Оно говорит без звука. Оно не может говорить сейчас, ведь оно у него во рту. Или у него несколько голов? Стив тянет к нему ладони, но вместо головы касается чего-то другого. Мягкого, легкого, почти пушистого. Его пальцы проваливаются внутрь, скользят между прядей. — Я здесь, — слышит Стив возле своего уха и распахивает глаза прямо тогда, когда оно входит в него. Буквально погружается в его тело огромным чёрным туловищем и лапами, длиннющим языком. Стив чувствует, как растягивается его челюсть и мышцы на шее, как его рот покорно раскрывается шире. Достаточно широко, за пределы возможного, чтобы пропустить это внутрь. Чтобы проглотить это. Чтобы принять это в себя. Стив пытается сжать его, схватить покрепче, но оно тут же обращается в чёрный дым, растворяясь прямо между пальцев. От этого, выставив руки вперёд, Стив валится на комод. — Ты так сильно хочешь быть любимым. Зачем же убегаешь от меня? Голос звучит снизу, и Стив делает глубокий вдох, пытаясь представить, что этого не происходит. Игра воображения, галлюцинация, сильные фантазии на фоне одиночества и заброшенности. Личностная скука, отсутствие психологической реализации, что-то ещё, что пишут в умных женских журналах, в которые Робин заворачивает страпоны, чтобы прятать их в ящике прикроватной тумбочки. Мысли о страпонах не помогают. Мысли о страпонах материализуются в буквальном виде. В мгновение Стив застаёт себя окруженным искусственными дилдо, как будто его комната — живой сосуд. Они вырастают из стен, из мебели и пола, прямо у него под ногами, заставляя подпрыгнуть на месте, споткнуться и упасть. Стив валится неуклюже на задницу, сминая несколько из них. Разной формы, чёрные и красные, они мягкие и легко мнутся. — Чертовщина, — шипит Стив, — это всё нереально. Это мне снится. Нужно было ходить с тетушкой в церковь по воскресеньям вместо дурацкого баскетбола. Нужно было молиться, исповедоваться, стоять на коленях и зажигать свечи. Нужно было увешаться крестами и повесить вместо постеров Мадонны и Аббы святые иконы. — Не нужно было, — шепчет голос со стороны, и Стив, проглатывая страх, поворачивается в его сторону, пытаясь разозлиться, чтобы не было так страшно. Но оно пропадает из поля зрения сразу же, как только Стив поворачивает голову. — Я знаю, что тебе нужно, Стив. Я слышу всё, о чём ты думаешь, — голос звучит с другой стороны. И Стив, не поворачиваясь, пытается схватить его рукой. Но снова пустота. Ничего. Злость зарождается естественно, как дыхание. Стив делает очередной вдох и чувствует, как злится, как начинают тяжелеть кулаки, как напрягается лоб и поджимаются губы. — Стив, Стив, Стив, — повторяет голос, заигрывая и дразня, откровенно насмехаясь. Стив не поворачивается. Он чувствует жар у собственных пяток и уже хочет подняться на ноги, как тяжесть ложится ему на затылок, и его с силой тянут за волосы, как тряпичную куклу. Страпоны растворяются, и спальня обретает свой изначальный облик. За исключением ночника. Он гаснет, будто керосиновый, будто здесь никогда не было света. И он совсем не нужен. И без него Стив видит теперь всё ярко, слишком ярко. Комната светится лунным голубым, заливается, как поднебесная спальня. Его тащат по полу, как какую-то игрушку. Это больно. Стив с ужасом осознает, что теперь он чувствует это. Как кожа быстро обдирается об пол, трение оставляет ссадины, царапины на ногах. Как натягивается кожа на затылке в крепкой хватке. Как напрягаются мышцы на шее от растяжения. Стив хватает руку, что его держит. И теперь это рука. Не огромная и не страшная, всё ещё теплая. Человеческая ладонь. Он хватается за неё двумя руками, не теряя настрой на сопротивление. Он поджимает колени, пытаясь встать на ходу, пока его волокут через всю спальню, но едва его ступни касаются пола, он оказывается в постели. — Что тебе нужно!? — он требует у пустоты, как только рука с его головы исчезает. — То же, что и тебе. — говорит голос. И это больше не просто голос. Это он. Он сидит у него в ногах с довольной улыбкой как у чеширского кота, между раздвинутых бедер, так близко, что Стив распахивает глаза от ужаса и шока, наконец-то видя его лицо. Такое знакомое, но такое искаженное. Будто окрашенное, покрытое слоем черной краски, подобно второй коже. Но даже в этом опьяненном желанием взгляде Стив легко может узнать эти глаза. Глаза Эдди Мансона. — Что это? Господи, что это? Проклятие? — шепчет Стив, и он почти готов захныкать от ужаса как маленький, но почему-то этого не хочется. Будто что-то внутри него мешает ему сопротивляться, мешает ему испытывать печаль. — Конечно. Ведь я держу твоё сердце, Стив, — Эдди отвечает на его мысли, демонстрируя в ладони маленький бьющийся кусок плоти. Всего лишь размером с кулак, такое простое и беззащитное. Сердце Стива Харрингтона. Нуждающееся в любви. Нуждающееся в том, чтобы кто-то взял его, чтобы кто-то держал его крепко. — Это я и делаю, милый. Это я и делаю для тебя, — шепчет Эдди ласково, почти совсем как настоящий. Почти совсем как тот Эдди, который заправляет карандаш за ухо, когда пишет сюжеты для своих ролевых и просит открыть ему банку пива. Совсем как тот Эдди, который заставляет его сворачивать косяки, убеждая, что у Стива к этому прирожденный талант, хотя ему просто лень делать это самому. Как тот Эдди, который ласково улыбается при встрече, варит кофе с утра, играет на гитаре и называет его большим мальчиком. Как его Эдди. — Я и есть твой. Знаешь, почему? Сыграем в игру? Стив не успевает подумать, не успевает даже открыть рот, как Эдди достает раскладывающийся нож из пряжки на своём ремне. — Правда или наказание, Стиви? — Чт— Времени на сопротивления не остаётся. Места для сопротивления не существует. Стив ощущает себя прикованным к постели невидимой неосознаваемой силой. И собственное нежелание сбегать, даже если бы это было возможно, пугает сильнее сверкающих в темноте клыков и красных глаз. — Каждое утверждение — правда или ложь, Стивен. Я много пью и употребляю много наркотиков. Правда или ложь? — Я не употребляю много наркотиков, — Стив моргает задушено и качает головой в отрицании, несогласии. Тут же холодный нож в руке Мансона скользит по его запястью, оставляя лёгкий порез. Ещё немного и оно войдет внутрь, разрезая вену. — Я задал тебе вопрос, Стивен. Правда или ложь! У тебя одна попытка на ответ. — Господи, блять, Пп-правда! Правда, — он вскрикивает и морщит лицо от боли. — Умница. Хороший мальчик. Эдди звучит ласково, наблюдает за реакцией, наклоняясь поближе, будто хочет рассмотреть что-то по ту сторону его глаз. Стив застывает, позволяя ему приблизиться. От похвалы кожа покрывается мурашками, и Стив резко ощущает себя мокрым. Пот стекает по его вискам, ладони становятся влажными, и он весь дрожит. — Ммм, — мычит Эдди, выдыхая ему прямо в губы. — Я становлюсь мокрым, когда меня называют хорошим мальчиком. Я так хочу быть хорошим мальчиком. Я так стараюсь быть хорошим мальчиком. Правда или ложь, правда или ложь??? Правда или ложь, Стиви? Стив начинает задыхаться, хватает воздух ртом, будто голодный до него. Будто не дышал никогда прежде. Его горло вздрагивает, и он не может осознать собственной реакции на происходящее. Лезвие ласкает кожу, заигрывая с венами на его руке своим остриём. — Правда или ложь!? — рычит Эдди по-звериному низко. — Л-ложь! — Стив зажмуривается и мотает головой, пытаясь развидеть и расслышать это навсегда. — Ой, ой, ой. Ты хочешь быть наказанным, Стивен. Почему ты скрываешь от меня правду? Я же слышу, о чём ты думаешь, милый. Я слышу твои мысли вот здесь вот постоянно, — Эдди подставляет пальцы к его виску и стучит совсем несильно. Улыбается ему грустно, в наигранном разочаровании. — Это ложь! Я не хочу, я не... — Стив мотает головой, закрывая лицо руками. — У этой игры были такие простые правила, — почти с грустью вздыхает Эдди. Короткое лезвие резко вонзается в него, входит в кожу и мышцы на груди, заставляя Стива упасть на спину. Горячая лужа крови разливается под лопатками, делая постель мокрой и грязной. Боль пронзает до самых костей, и Стив кричит. Впервые кричит и слышит собственный крик, слышит свой голос громче всего остального. Громче крови, громче страха, громче сердца. Стив не слышит собственного сердца. Осознание ошпаривает, заставляя раскрыть глаза пошире, уставиться в потолок. — Конечно, ведь оно у меня. Сколько раз ещё тебе повторять? — Эдди нависает над ним сверху, умиляется так, будто Стив глупый котёнок, который не понимает слов. Будто того, что он только что сделал, вовсе не произошло. И его рёбра не раскрыты в немом приглашении. Не раскрыты — правильно. Они срастаются. Они сходятся, раны затягиваются и кровь собирается, затекая внутрь, не оставив и следа. — Попробуй ещё раз, Стиви. Я люблю, когда Эдди Мансон называет меня большим мальчиком. Правда или ложь? — Правда! — Стив сдаётся тут же, прикрывая глаза. Слёзы скатываются с уголков его век и стекают по щекам на подушку. — Хороший большой мальчик. Я люблю, когда Эдди Мансон прикасается ко мне. Я люблю, когда Эдди Мансон флиртует со мной. Я люблю представлять, как Эдди Мансон сосёт мой член. Мне снятся сны, как Эдди Мансон берёт меня силой. Я люблю фантазировать о том, что Эдди Мансон не способен контролировать своё желание по отношению ко мне. Я мечтаю о том, чтобы Эдди Мансон признался мне в любви. Правда или ложь, Стиви? Правда или ложь? — Зачем ты делаешь это? — сожаление расползается у Стива горечью на языке, и он открывает глаза обессилено, сталкиваясь с полным крови голодным взглядом. — Правда или ложь? Стивен! — требует Эдди, задевая его сосок кончиком ножа. Колется. Стив вздыхает, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — П-правда! Пожалуйста, перестань! — он смотрит умоляюще в глаза напротив. И цепенеет от того, как противоположно этим словам звучат собственные же мысли. — Я люблю Эдди Мансона. Я хочу Эдди Мансона. Я принадлежу Эдди Мансону, — шипит Эдди прямо Стиву в рот, — Правда или ложь? — Почему? — Почему это правда? — Почему я чувствую это? Это не реально. Это просто фантазии. Это галлюцинации. Я не— — Ты, — Эдди усмехается. — Ты течёшь, — он улыбается, облизывается по-звериному, проходясь языком по клыкам. Стив чувствует его ладонь у себя на члене сквозь пелену влаги и смазки. Тепло скользит по коже, словно он весь намасленный. Он никогда в жизни не был настолько мокрым. Из головки сочится предэякулят. Так стремительно, будто бутылка с вином покатилась по лестнице и потекла, падая и расплёскиваясь всё больше с каждой ступеней. Стив падает. Он чувствует, что летит, утопая в собственной постели. Руки Эдди горячие, обжигающие и крепкие. Ласковые и наглые одновременно. Их много. Очень много. Они разводят его колени, держат под задницей и под яйцами, они закручиваются на его члене в плотно сжатом кулаке. Они держат его за горло, сжимают его грудь и бёдра. Они сжимают его за соски и раскрывают его рот, заставляя принять несколько пальцев на язык и глубже. — Шире, Стив. Откройся для меня шире. А голос Эдди теперь звучит совсем как человеческий. И сон больше не кажется кошмаром или злой галлюцинацией. Сон не кажется сном. Сон ощущается как мечта, фантазия наяву. Стив выгибается в спине, толкается в обслуживающие руки. Разводит колени шире и шире, покорно раскрываясь. Чувствует, как пальцы Эдди раздвигают его ягодицы, растягивают чувствительную кожу и входят внутрь. И Стив никогда в жизни не чувствовал ничего приятнее этого. Так много, по всему телу, внутри и снаружи — руки Эдди Мансона касаются его. — Я принадлежу Эдди Мансону, — подсказывает Эдди. И Стив повторяет, не задумываясь, на полувыдохе: — Я принадлежу Эдди Мансону. Слова льются изо рта вместе со слюной и со смазкой. Мокро, скользко, шумно. Стив скользит в его руках как кусок тающего масла. И следы от ладоней Эдди остаются на коже клеймом, ярким розовым ожогом. — Я сделаю всё, что ты мне скажешь. Я принадлежу тебе. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Стив не слышит, как говорит это. И его губы не шевелятся. Но он знает, что слова звучат в каждом его стоне и выдохе, в каждом движении навстречу. Эдди трахает его пальцами. Эдди облизывает его и целует во всех местах. Эдди у него внутри. Трогающий по-хозяйски, повсюду, жадно. Стив слышит его дыхание. Их дыхание. То, как они сливаются на выдохах и вдохах, будто одно большое сердце. Стив чувствует себя частью сердца. Он цепляется за Эдди, переплетаясь руками и ногами, прижимает его к груди, соприкасаясь яремными венами. Они бьются и дышат в унисон. Они толкаются друг другу навстречу. И Стив не осознает, как просит большего. Как его тело расцветает и звучит в просьбе без его ведома. Как его кожа покрывается мурашками, и как заходится сердце, умоляя о большем. Стив не осознаёт собственного удовольствия. Его так много. Так хорошо и правильно. Оно как одеяло накрывает его с головы до ног. И Стив проваливается в него, тонет. В ощущении Эдди Мансона на себе, в том, как звучит его дыхание возле самой шеи. Согревает и щекочет, подчиняя раскрыться и подставиться под поцелуй, прикосновение, укус. Эдди кусает его. По-животному, глубоко и больно. Вонзаясь огромными клыками в горло, раскусывая полустон-полукрик, который проливается из Стива вместе с кровью. Она заполняет всё возле его головы, брызжет на постель и попадает на лицо. Разливается горячим глинтвейном. Жар такой сильный, что у Стива слабеют и руки, и ноги разом. Боль растягивается по телу густым теплом, и он теряет сознание. Обессилено расставаясь с собственным голосом, дыханием, сердцем. Темнота заполняет сознание толстой пеленой. Ничего не видно и невозможно услышать. Стив ощущает себя погруженным в пустоту на мгновение. Он распахивает глаза с усилием. Ночной октябрьский ветер ударяет в лицо, хлестая по щекам. Дождь стучит по подоконнику, ударяясь об оконные рамы и разливаясь по полу. Стив чувствует его на своем лице. Капли вонзаются в кожу резким холодом, возвращая к чувствам. И Стив моргает, обнаруживая себя сверху. Над Эдди. Насаженным на его член, как сахарная вата. Всё ощущается именно так — ватным. И Стив вот-вот сползёт вниз, расплавленный от жара под ним. Но руки Мансона тянут его наверх за кожу, будто за ткань, впиваясь когтистыми лапами. Снова лапы. Две большие животные ладони, которым нельзя сопротивляться. — Больше нельзя, — утробный шёпот касается возле уха и шеи, горячий длинный язык отравляет прикосновением. Эдди насаживает его на свой член, и от каждого толчка внутри ток ползет от живота к груди, растекается по всему телу. Удовольствием? — Эдди Мансон насаживает меня до самого пупка. Правда или ложь, Стиви? — голос касается шеи позади, хотя Стив чувствует его рот у своей груди. Цепляющий за соски, втягивающий их в рот, будто Стив наполнен чем-то, что хочется вытянуть, высосать досуха. От этих мыслей его соски становятся влажными и начинают течь. Он чувствует, как тёплые капли стекают по животу, как Эдди пьёт из него и глотает. Молоко. Блядское молоко струится у него из груди, и он не способен даже осознать, что это. Удовольствие заполняет радужку, ему тяжело держать глаза открытыми. Ему тяжело говорить. И Эдди отвечает за него. — Правда, — он смеётся где-то между его ног, и Стив чувствует второй рот на своём бедре, на заднице, на лодыжках. Зубы. Очень много зубов. — Во мне так много любви, поэтому я стараюсь заботиться обо всех. Правда или ложь? Ммм, — Эдди мычит довольно, сглатывая из него. Вылизывает грудь и играет с сосками, задевает острыми кончиками когтей, — Правда. Любовь капает из тебя, Стиви. Посмотри. Эдди сжимает его грудь, давит. И Стив опускает голову, чтобы посмотреть на себя. Раскрытого и полного. Из него вытекает что-то, похожее на молоко. Светлые белёсые капли, — Эдди давит ему на грудь, — и они вытекают, как из порванного пакета с молоком. — О, мамочка-Стив накормил бы всех своим молоком. Как жаль, что оно достанется только мне, — Эдди воркует и смотрит на него с наигранной опечаленностью. Стив открывает рот и хлопает глазами. Растерянность ощущается как ловушка, из которой не хочется искать выход. Жар ползёт по его щекам и шее, внутри всё горит. Самая стыдная фантазия так откровенно заполняет сознание. Он всегда боялся представить её до конца, отгонял мысли и отворачивался от отражения в зеркале, потому что вид собственной груди неизбежно приводил к этому: — Я хочу накормить Эдди Мансона собой, — озвучивает голос, и в этот раз он невозможно ласковый. От этого щиплет в носу, и глаза снова становятся мокрыми. Стив произносит одними губами: — Правда. — Правда? — Правда, — повторяет Стив. Каждый слог ощущается как вторжение, и Стив толкается навстречу, втягивая член Эдди в себя. Глубже, больше, дольше. Эдди прижимает его крепче, переставая раскачивать на себе. Задерживается в нём. — Я бы стал девочкой для Эдди Мансона, лишь бы он хотел меня? — Говорит Эдди, оставляя ласковые поцелуи на его плечах, шее и щеках, слизывая слёзы. — Правда, — Стив цепляется за его плечи, царапает чёрную кожу. Она нежная и тёплая, словно шёлковая. И рвётся так легко под его когтями. Когти. Стив обнаруживает, как собственные пальцы становятся больше, вонзаются в Эдди. А он рычит в ответ довольно, подначивая не прекращать. — Правда-правда? — Правда, — Стив охает и стонет тихо, мычит в нос почти измученно. Он снова прикрывает глаза, погружаясь в ощущения, и тут же чувствует, как по его ногам что-то стекает. Стремительно и много. Эдди роняет его снова на спину — резкий толчок вниз и на лопатки. Стив сжимается вокруг члена — страх, что Эдди выйдет из него, застревает в горле острым камнем. Всё, что Стив действительно осознаёт — ему не хочется, чтобы это заканчивалось. Страх собственного желания такой полный, щекочет каждый позвонок в теле. Эдди кончает в него. Внизу всё хлюпает и скользит так звучно в том месте, где соединяются их тела. Стив пытается опустить голову вниз и посмотреть, почему там так мокро. Почему Эдди так легко входит в него, почему ему так сильно хочется большего, почему— — Кто знал, что из Стива Харрингтона получится такая милая и мокрая девочка? — Эдди сверкает глазами в темноте. И Стиву хочется закричать в отрицании, зажмуриться и развидеть это навсегда. Но тело, его тело предательски толкается навстречу, цепляясь за Эдди ногами, чтобы прижать к себе теснее. — Ты знаешь, что случается с милыми мокрыми девочками, когда в них кончают, Стиви? — Эдди касается его носа своим, потираясь ласково. Будто Стив его маленькая мягкая игрушка. — Нет, нет, нет, — Стив мотает головой, широко распахивая глаза от ужаса. Он смотрит Эдди в лицо, отказываясь переводить взгляд на собственное тело, чтобы не увидеть чего-то ещё, что больше никогда не получится забыть. Но в этот же момент он чувствует, как тёплая ладонь накрывает его пупок. Как его живот начинает расти, увеличиваться, округляться внизу. Как он становится больше и тяжелее, как всё сжимается в груди и дыхание становится затруднённым. — Да, вот так, — Эдди улыбается самодовольно, наглаживая его бока обеими руками, — Папочка Эдди Мансон. Он был бы таким хорошим отцом. Он бы играл с моими детьми часами, он бы рисовал с ними и писал музыку. Он был бы лучшим папой на свете. Правда или ложь, Стиви? — Голос Эдди звучит невинно, будто он говорит с ребенком. Только сейчас Стив осознает, что ему залезли в самое сердце. Глубоко и жестоко. Он царапает от обиды Эдди шею, раскрывая его горло, но собственные когти уменьшаются тут же, не позволяя содрать больше. Тогда Стив вонзается в него зубами и его рот наполняется чёрной кровью. Её так много, что он не успевает глотать. Она попадает в горло и в нос, заставляя его кашлять и задыхаться. — Глотай, — приказывает Эдди, раскрывая его рот шире. Превращая его в заполняющуюся чашу. С ужасом Стив понимает, что больше не чувствует себя пустым. Впервые за много лет одиночества и нелюбви он чувствует себя наполненным во всех смыслах. Он глотает его кровь, не чувствуя вкуса. Ощущение сытости наполняет желудок. Стив обнимает собственный живот, накрывая ладони Эдди на себе. Под ними что-то бьётся. Живое и горячее. Любовь. Так глубоко внутри него, так тяжело её признать, и так много смысла всего лишь в одном маленьком слове. Стив хватает воздух ртом, как только Эдди отталкивает его от себя. Раны на его шее затягиваются, он слизывает собственную кровь с уголков его губ, стирает пальцами с щёк. Он спускается ниже. Ведёт языком от подбородка по шее и груди до пупка. Прижимается губами к животу. Отпечатки его губ разгораются красными ожогами, оставаясь клеймом, шрамом на коже. Стив думает о том, как хочет ощутить их по всему телу. Как хочет сохранить их на себе. — Я хочу, чтобы все знали, что я принадлежу Эдди Мансону. Правда или ложь? Правда. Эдди довольный как кот, почти мурчит, наклоняясь между его бёдер. Стив открытый и мокрый там, внизу. Его смазка пачкает бёдра и липнет к простыням. Его смазка как кошачья мята у Эдди на языке. Он у Эдди на языке. Эдди наклоняется ниже и входит в него лицом, прислоняясь вплотную. Лижет от клитора до дырки, как тарелку из-под любимого десерта. Звук распечатывается в Стиве снова, он стонет и прижимает Эдди ближе. Глубже. Язык проскальзывает внутрь. Невозможно длинный и теплый, он ласкает его прямо внутри, вылизывая и закручивая круги. — Шире, Стив. Раскройся для меня шире, — голос звучит возле шеи. Стив чувствует, как невидимое дыхание накрывает его тело, как ладони Эдди давят ему на колени, разводя их в стороны. Толкается в него языком. Стив выгибается в спине, стягивая в руке кудрявые волосы. Сводит брови к переносице, напрягаясь от удовольствия. Оно бьется под кожей, пульсирует в венах, стучит возле горла бешеным ритмом. Рука Эдди у него на сердце, будто прибивает его к постели. Стив кончает в немом крике, задерживая дыхание. Струится горячим на постель и Эдди на лицо и грудь. Слабость опускается на тело, и он снова ощущает холод на коже, покрываясь мурашками и дрожа. Окно захлопывается от одной только мысли. Живот уменьшается и становится тут же лёгким. Хочется закричать, но получается только прохрипеть едва слышно: — Не уходи. — Как я могу уйти, я держу твоё сердце. Сколько раз тебе повторить? Он видит только его глаза, красные и светящиеся. Эдди улыбается ему снова, сверкая клыками в темноте. Стив протягивает к нему руку, переплетая пальцы. Хочется что-то сказать, но слова не вяжутся и во рту слишком сухо. Не успевает собраться с мыслями, как тёплый свет пронзает его между рёбер снова. Эдди вдавливает ладонь ему прямо в грудь. — Я принадлежу Стиву Харрингтону. Правда. Она растекается эфиром в груди, а голос Эдди расплывается вместе с его образом, словно послевкусие на языке. Стив чувствует себя опьянённым, одурманенным. Он моргает, и когда открывает глаза снова, его спальня наполняется солнечным светом. Он касается его кожи горячим лучом, проникая через пижамную рубашку. Стив вздрагивает и садится, как будто его ошпарили кипятком, расстёгивает пуговицы на груди, проверяя. След. Настоящий оформленный ожог, расходится рваными пятнами и царапинами по всей груди — отпечаток руки. Он пульсирует и просит к нему прикоснуться. Стив тянется к нему пальцами, осторожно нажимая в центре и тут же одергивает руку от жара. Оно не приносит боли, не чешется и не гноится. Оно бьётся у него в груди. Горячее и полное. Сердце Эдди Мансона.