Романтический топографический кретинизм

      Меньше всего Минхо ожидал найти свою судьбу на провожанах. Хотя, как говорит Джисон, судьба — слишком громкое слово. Они просто встретились на провожанах общего товарища, заметили друг друга и, так совпало, начали встречаться. Да, так многие знакомятся, он прав. Но далеко не многие остаются вместе двадцать лет, верно?       Двадцать лет…       Минхо ставит в маленькую вазу несколько ромашек, педантично поправляет их, чтобы смотрелось лучше. Бекон на сковороде шкварчит, идёт волнами из-за жара и масла, и вода в кастрюльке рядом вот-вот закипит. Сейчас надо будет сделать всё быстро и без ошибок, иначе завтрак провалится. А если провалится завтрак, то и день пойдёт наперекосяк, верно? А двадцатая годовщина только раз бывает, так что выбора нет — и настроение, и день должны быть идеальными.       Готовый бекон уложить на тосты, воду в кастрюле размешать, чтобы была воронка, и закинуть туда заранее разбитое в чашку яйцо. Сегодня на завтрак а-ля Бенедикт. Минхо даже соус нужный вчера сделал, правда, вышел он чуть кислее нужного — переборщил с лимонным соком. Но не страшно. Джисон пробовал вчера — ему понравилось. Минхо выкладывает сварившееся яйцо на бекон, закидывает в кастрюльку сразу второе. Можно чуть-чуть посыпать паприкой для вида. Да, Джисону точно понравится.       Когда и второе яйцо оказывается на тосте, Минхо поливает их соусом, не особо жалеет его, понимая, что уже достаточно проголодался, пока возился тут с завтраком. Он сыпает немного паприки и срывает микрозелень, выращиваемую им на подоконнике. Джисону очень нравится горох — с характерным вкусом, но более сладкий. Ему в принципе микрозелень нравится. А Минхо поначалу переживал, что её придётся выкидывать: надо ведь съедать до того, как третий настоящий лист пойдёт. Джисон выручил. Он постоянно её жуёт, даже попробовал салаты готовить с ней и выцепил парочку полюбившихся рецептов. Два луговых грызуна в квартире, ей-богу… Кролик стейки жарит, а хомяк салаты шинкует — баланс.       Минхо оценивает завтрак взглядом. Ещё раз поправляет ромашки, двигает немного клубнику на чизкейке и лишь после этого, подхватив поднос-столик, идёт в спальню.       Узенький коридор украшают фото: одна из первых совместных селфи, провожаны и встреча с армии, дни рождения, праздники, свадьбы друзей… Так странно. Они вроде бы взрослеют — уже давно не те двадцатилетние парнишки, по крайней мере, — а по фото как будто остаются молодыми, только познакомившимися. У их друзей уже свои дети вовсю в школы ходят, собаки гадят в тапки и семейная рутина чудом не губит дома. А у них с Джисоном всё так… просто?.. Они вдвоём чувствуют себя вполне комфортно вроде как. Когда-то Минхо определённо думал о том, чтобы сделать предложение, но почему-то не сделал. У Джисона наверняка тоже такие мысли были.       Видимо, их обоих устраивает быть в статусе бойфрендов в свои сорок с хвостиком. Да и куда им на их чрезмерно традиционной родине?       — Малыш. — Минхо садится на край постели со стороны Джисона, оставив столик на тумбочке. Кот, занявший освободившуюся половину, потягивается, широко зевая и лениво меняя своё положение. — Эй, сладкий… — Понимая, что придётся немного покорпеть, Минхо встаёт над Джисоном, как всегда свернувшимся под одеялом и обнявшим подушку. Разбудить — работа не такая уж сложная. Сложнее сделать так, чтобы пробуждение вышло с удовольствием. Благо, Минхо достаточно раз это делал. Поцеловать в висок, пригладить спутавшиеся волосы, можно и за ушком почесать, потом приобнять, чуть навалившись, и зарыться в шею. Джисон мычит, выпрямляясь. — Доброе утро.       — Утро, — хрипит Джисон, потягиваясь под ним. Его тело, маленькое, горячее после сна и мягкое, даёт прижаться ближе. Минхо улыбается, когда Джисон тоже обнимает его, вытянув руки и обхватив шею. Он громко причмокивает — наверняка снова слюни на подушку пускал. Ну да не страшно. Минхо поднимает голову, чтобы видеть так и не открывшего глаза Джисона.       — С годовщиной. — Минхо прижимается губами к подбородку. Джисон улыбается, выдыхает, полудрёмный. А Минхо пялится.       В своей откровенно бесстыдной манере в миллионный раз пялится на Хан Джисона — свой самый драгоценный и верный выбор в жизни. На его высокий лоб, прикрытый сейчас чёлкой, густые тёмные брови, парочку волосков которых задела первая седина, круглый мягкий нос, щёки, когда-то упругие и большие, а теперь почти пропавшие, уступившие место скулам, всё такие же розовые губы… Над и под ними пробивается двухдневная щетинка. Минхо трётся носом о подбородок — чешется, как подшучивает Джисон. Пахнет застоявшимся теплом: жаром, слегка потом, скопившимся за ночь, и, конечно же, чем-то непонятным изо рта. Хотя почему непонятным? Они ели рамён на ужин вчера и выпили по парочке стопочек соджу. Минхо доедал свою уже сильно остывшую порцию: задумался накануне годовщины. Смотрел на своего бойфренда и налюбоваться не мог. За двадцать лет Джисон сильно возмужал, потерял некоторую часть своей юношеской дурости, стал мудрее и вдумчивее… Он следит, чтобы в их холодильнике всегда были продукты, оплачивает счета, пересматривает по десять раз туториалы на YouTube, чтобы сделать полку или небольшой стеллажик под цветы Минхо или заменить сифон под раковиной в ванной комнате… Он стал приземлённее и старее. И активнее, почему-то. Теперь Джисон инициирует все выходы в свет и поездки. Минхо без понятия, будет ли сегодня что-то подобное, но он не против сюрпризов.       — Ты простишь меня? — продолжает хрипеть Джисон, водя ладонями по его спине, задирая футболку, чтобы коснуться кожи.       — За что?       — Я забыл про нашу годовщину.       — На двадцатый раз можно было бы запомнить, скотина. — Минхо усмехается и быстро чмокает его в губы, прежде чем подняться. Джисон наконец открывает глаза, громко вздыхая, вытягивая руки, не давая далеко уйти, лишь бы не отпустить. Его взгляд сонный, подёрнутый явным желанием поспать ещё. Он весь такой поплавленный на солнце сыр — вроде моцареллы, которая тянется и растекается после запекания и даже остывания. Джисон улыбается, играет пальцами с отросшими волосами на загривке, наматывая их и подёргивая.       — С двадцатой годовщиной, чаги.       Странно осознавать это. Двадцать лет назад казалось, что отдать настолько большой срок жизни одному-единственному человеку невозможно. Да и до сих пор не верится, что прошло столько времени. Только ведь вчера Минхо засматривался на него, поначалу скромного и тихого, прячущегося по углам, а потом заразно смеющегося на весь бар. Его блестящие волосы тогда забавно подпрыгивали от любого движения. Он косолапил под столом, и это было мило в сравнение с тем неугомонным характером, который вскрылся к концу провожан. Минхо чувствовал от него невероятно тёплую и сильную энергетику: она колола кончики пальцев, давила на виски, заставляла неспокойно дышать и думать не о том. Он около часа только разглядывал, ещё около часа решал, подойти или нет, третий час мялся, бродил вокруг, подбирая слова получше и выпивая, чтобы наконец решиться, на четвёртом сдался… Почему-то в тот момент казалось, что Джисон ему откажет. Точнее, об этом чётко сказал танец Джисона с какой-то девушкой и их последующий поцелуй. Минхо, подобно извращенцу, продолжал на них пялиться в этот момент. Он хотел быть на месте девушки. Он думал о руках Джисона на своей спине, его пальцах, перебирающих складки ткани, чтобы задрать одежду и дотронуться до позвоночника; думал о том, как будут ощущаться его волосы, насколько они мягкие и скрипящие от своей чистоты; думал о разгорающемся от близости с другим человеком жаре в теле, о том, как было бы славно прижиматься, тереться о него; думал о губах, на которые бессовестно смотрел весь вечер… Губы, до того обнимающие только стопки да бокалы пива, обхватывающие палочки и ложку, были самыми желанными в тот момент для Минхо. И как они неправильно смотрелись с чужими губами, красными и блестящими…       Чего врать — Минхо в тот момент себя святым мучеником не чувствовал. Он был в отношениях, которые не пойми к чему шли и изживали себя. Он танцевал со своим парнем неподалёку от Джисона и той девушки, слышал какое-то пьяное ворчание под ухом и испытывал… не пойми что… Ему всё казалось дико неправильным. И в то же время — странным. Тогда он думал: «Если я сейчас закончу это и получу хоть что-то от этого парня, то не столкнусь ли с тем же через несколько лет?» Минхо казалось, что он тот самый «плохой парень» из американских киношек, скачущий из одних отношений в другие, не зацикливающийся подолгу на одной пластинке.       Хорошо, что это оказалось не так.       — Давай завтракать. — Минхо гладит Джисона по щеке, прежде чем всё же сесть. Кот рядом дёргает ушами, поднимает голову, уловив что-то интересное для себя, и подбирается ближе.       — Oh yeah, — стонет Джисон, наконец увидев столик-поднос, и садится, подкладывая под спину подушку. — I love you, baby. — Минхо ставит столик над его коленями.       — Держи кота.       — Извини, это не тебе, дружок. — Джисон отодвигает его чуть в сторону, и тот, мякнув, всё равно возвращается. — Нет.       — Иди на кухню. — Минхо сам забирает кота и опускает его на пол, слабо подталкивая к двери. Бросив недовольный взгляд и взмахнув хвостом, он всё же уходит. Наглец какой… Они взяли его только на прошлой неделе, а он уже обжился и правила свои установил. Ну ничего, Минхо его скоро на кастрацию повезёт.       — Откуда чизкейк? — Джисон забирает с него голубику, тут же закидывая в рот, и подтягивает рукава пижамной рубашки, чтобы не запачкаться. Минхо садится на его ноги, хватая вилку с ножом.       — Ночью готовил.       — Серьёзно? — Он протягивает руки, берёт лицо Минхо за щёки, чтобы притянуть к себе. — Спасибо, хён. — И целует, уже относительно проснувшийся и приободрившийся. Да, завтрак отлично сработал уже на этапе своего наличия и внешнего вида — как легко угодить Джисону до сих пор.       Приборы стучат о тарелки. Минхо нарезает порцию Джисона, желток течёт, размазывается, смешивается с соусом, бекон плоховато поддаётся ножу, но не страшно. Джисон берёт стакан с айс-американо, и лёд в нём гремит, ударяясь о стекло. Процеживая, грея кофе во рту, он берёт вторую вилку и первым пробует а-ля Бенедикт, стараясь захватить всё: и тост, и бекон, и яйцо, и соус, и росток гороха. Лицо его светлеет, снова улыбается. Из уголков глаз выглядывают гусиные лапки.       — Вкусно. — Джисон берёт левую руку, в которой находится нож, и целует все костяшки чуть влажными и липкими губами. За сорок лет можно было бы научиться быть чуть менее неряшливым, однако же это был бы уже не тот Хан Джисон, да?       Минхо наклоняется, целуя его ещё раз в висок, издаёт короткий смешок. Боже, им за сорок… Таких нежностей уже давно не должно быть.       — Что? — Джисон улыбается ему, возвращаясь к своей тарелке.       — Тебе надо побриться. — Минхо смотрит на его щетину, на кожу, местами из-за этого шелушащуюся.       — Может, отрастить? — Джисон трёт свой подбородок. — Мне бы ведь подошло. — Он выпрямляется, тянет губы и щурится, пальцами вытягивая свою невидимую бородку.       — Тогда и я отращу.       — Не-ет, тебе нельзя. — Джисон запрокидывает голову, и его лицо становится наигранно страдальческим. Снова.       Они уже поднимали эту тему несколько раз, и Джисон действительно пытался отрастить бородку. Из этого вышло… ничего… Джисон держался максимум дней пять, вроде бы. Бородка и усы росли с трудом, чесались, раздражая кожу, несмотря на некоторое количество масел и уходовых, которыми он пользовался. И Минхо тоже доставалось — о каких поцелуях и ласках, о каком настроении расслабиться в постели может идти речь, если эти волоски то царапаются, то щекочут? Ещё и видеть такого Джисона было непривычно и даже смешно. Минхо не выдерживал. Джисон расстраивался. Не помогло и в последнюю попытку отращивать это добро вместе. Если у Джисона волос жёсткий и густой, то у Минхо в буквальном смысле рос «котячий пушок». Смотрелось нелепо.       И тем не менее, да… Джисону бы отлично подошли усы и бородка… И отросшие они явно не доставляли бы дискомфорта. По крайней мере, Минхо считает, что это было бы горячо. Его приятно мутит уже от этой волосяной дорожки, начинающейся чуть выше пупка и пропадающей под трусами — о чём речь?       Учитывая, что у них уже менее активная постельная жизнь, почему нет, верно? Они вполне могут потерпеть пару недель.       — Отращивай, — разрешает Минхо, — только давай до конца в этот раз. Не отрастишь — делаешь мне массаж каждый день. Весь месяц. Всего тела.       — А если отращу?       Минхо облизывает губы, задумавшись. Что-то, что соразмерно месячному курсу массажа… и что-то, что он может дать без особых проблем… что-то, что Джисон хотел бы получить, но не настолько, чтобы забросить отращивание бородки…       — Оплачу ту сумку Balmein, которую ты хотел.       — Договор. — Джисон протягивает руку, и Минхо крепко её пожимает. У них не то что бы нет на это добро денег, просто кое-кто всё ходит вокруг да около и думает, брать или не брать. Вроде как хороший такой отпуск в Японии намечается и лучше туда отложить. Но Минхо в любом случае купит ему эту сумку, будет она победой или утешительным призом. Всё же хочется, чтобы твой бойфренд был доволен и в отпуске выгуливал не только любимые и удобные вещи. К тому же, если Джисон действительно продержится, то ровно к отпуску всё и отрастёт.       А пока… Завтраком в постель этого бойфренда уже давно не удивишь. Минхо оставляет приборы на своей тарелке и перелазит по своей половине кровати к тумбочке. На ней стоит фотография, сделанная в последнем отпуске: Джисон в кепке и любимых очках в своей неизменной манере улыбается, морща нос, смотря прямо в камеру. Чем старше становится, тем больше похож на аджосси и чьего-то папаню в таком образе.       В верхнем ящике Минхо никогда ничего не прячет — он, можно сказать, общий. Там всегда презервативы и смазка, парочка игрушек, как и у Джисона, в общем-то. Да уж… Они действительно когда-то этим пользовались? Игрушками, то есть? Когда это было в последний раз? Года два назад? Или ещё раньше, когда их друг шутки ради Минхо на сорок лет сорокасантиметровый фаллос приволок? Ещё и двусторонний. С открыточкой, на которой написал: «Без понятия, кто кому, так что двусторонний, чтобы никто не обиделся». Да… Наверное, тогда и брали последний раз…       Не суть. Всё важное и своё Минхо хранит в нижнем ящике. И прячет от Джисона — тоже. Так что и билеты в Японию там держал.       — Что это? — Джисон осторожно берёт билеты, бегает глазами по строчкам, раскрывая рот. — Мы в отпуск в Японию?       — Ага. — Минхо садится уже рядом с ним, обнимая за плечи. — Неделя на горячих источниках.       — Не-ет… — Он осторожно приподнимается, чтобы не задеть столик, разворачивается к нему. — Ты шутишь? — Минхо поджимает губы, сдерживая улыбку, качает головой. — Ты шутишь, — теряется Джисон ещё больше. — Тебя отпустили с работы?       — Ну, — мнётся Минхо, — я сам себя отпустил. — Это было тяжело. Скрывать от Джисона информацию по поводу работы почти три месяца. Но, чёрт, это того стоило. — Меня повысили до зама несколько месяцев назад, так что я…       — Серьёзно?! — Джисон стискивает его плечи, встряхивает слабо. — Ли Минхо! — Он изо всех сил обнимает, целует куда сильнее последних разов, жмётся, навалившись. Посуда на столике угрожающе брякает, но не падает, и Минхо приходится придерживать Джисона. — Почему не сказал?       — Сюрприз. — Минхо пожимает плечами, улыбаясь ему, зачёсывая его волосы.       — Охренеть. — Джисон снова обнимает его, на этот раз трётся щекой о подбородок, молча высказывая свою радость.       Как объяснить вот это вот? Как объяснить то, что уже далеко не влюблённость и уж тем более не симпатия? Это ведь семья уже, да? И плевать Минхо хотел на то, что для многих семья — это три человека и более. Его семья вот здесь, в этой квартире, обнимает его сейчас и всё без слов говорит.       Его семья слегка неряшливая, неуклюжая, часто чумазая, потому что ест неаккуратно, ласковая и тёплая, понимающая, живая, любящая, со спутавшимися жестковатыми волосами, выпросившая отдельную комнату под гардероб, с первой сединой на бровях и висках, всё ещё дурашливая, но в то же время серьёзная и взрослая, подхватывающая любую странную мысль, прошедшая довольно долгое лечение от аллергии, лишь бы у них появился кот или собака, обожающая обниматься и целоваться… Минхо с этой семьёй чуть меньше половины своей жизни. У них были ссоры и недопонимания, были тяжёлые периоды, когда хотелось хлопнуть дверью и уйти, однако же сейчас они здесь.       Его маленькая семья тут, рядом с ним.       — Кота отдадим маме, — говорит Минхо, прижимаясь губами ко лбу.       — Надеюсь, она его воспитает. — Джисон издаёт смешки, щекоча шею, поднимается, возвращаясь в прежнее положение. — Возьмём потом второго?       — Давай собаку. — Минхо пододвигает столик ближе, чтобы было удобнее.       — Йоркширского терьера? — предлагает Джисон. — Я ему косички заплетать буду.       Минхо завели в какой-то лабиринт в его же голове. Или он сам себя завёл. Поэтому, наверное, и бродит там до сих пор, не заметив, что над входом висела табличка «Жизнь с бойфрендом Хан Джисоном».