Fleurie: honey-gold

Роскошный банкетный зал весь сверкает. Мраморные полы, огромные хрустальные люстры, обилие украшений, парящие тут и там воздушные шары, вьющиеся ленты и живые цветы давят со всех сторон. Чистое хвастовство со стороны деньги имущих. Бессмысленная вычурность, существующая лишь для того, чтобы прокричать всем вокруг о состоятельности хозяина - или, лучше сказать, хозяев? - этого вечера. Акутагава уважает всех своих Боссов, но подобные торжества выше его понимания. Хуже только живой оркестр, исполняющий всемирно известную классику. Музыка красивая, однако, сливаясь с шумом и гамом гостей всех мастей, превращается в сплошную какофонию, и Акутагава как никогда желает убраться куда подальше, но - у него есть приказ от Дазая-сана, и он умрёт, но не нарушит его, даже если процесс выполнения причиняет сплошную головную боль. Впрочем, нельзя сказать, что присутствие Акутагавы на этом банкете - вина одного лишь Дазая. На самом деле, Акутагава был тем, кто загнал себя в ловушку, когда решил обратиться к Дазаю из всех людей за советом о том, как и чем можно порадовать девушку. Был вариант обратиться к Накаджиме Ацуши, разумеется, но Акутагава, во-первых, никогда бы не опустился до подобного, а во-вторых, какой опыт может быть у Накаджимы Ацуши из всех людей? Кёка продаётся за сладости и плюшевые игрушки. Большого ума порадовать её не надо. И это помимо того, что она - ребёнок, которого Накаджима Ацуши опекает как своего родственника. Не то чтобы девушка, ради которой Акутагава постучал костяшками занемевших от волнения пальцев в дверь кабинета Дазая - Боги, всё ещё не верится, что в неё вновь можно постучать, и она откроется - представляет для него романтический интерес, и всё же это совершенно разные вещи. - Хочешь порадовать Хигучи-кун? - расплылся в сладкой улыбке Дазай; не в бровь, а в глаз, как и всегда. - Что ж, на самом деле это довольно просто организовать. Бедняжка Хигучи-кун имеет заниженные стандарты, так что тебе даже особо стараться не придётся. Ты ведь знаешь, что через две недели Мори-сан организует банкет по поводу победы над Достоевским и Ищейками? - Я не посещаю подобные мероприятия, - ответил Акутагава, потому что он действительно никогда не присутствовал на самих торжествах, предпочитая вместо этого таиться в какой-нибудь тени и отслеживать оттуда угрозы со стороны. - К тому же, на этом мероприятии будет присутствовать слишком много высокопоставленных людей из Министерства и не только. Члены ВДА тоже приглашены. У меня нет никакого желания участвовать в этом. - Что ж, тебе придётся, Акутагава-кун, - сахарно улыбнулся Дазай, подпирая подбородок переплетёнными пальцами и становясь из-за этого ужасно похожим на Мори. - Во-первых, это празднование победы и отчасти празднование того факта, что Мори-сан остался жив. Ты уверен, что посмеешь проигнорировать мероприятие с таким поводом? Во-вторых, ты и сам прекрасно всё понимаешь, что только что доказал: наличие министерских крыс и членов ВДА в одном помещении с мафией может очень быстро обострить или же накалить обстановку. Ты будешь нужен там, чтобы помочь контролировать процесс. Ну и в-третьих, я не уверен, что смогу выдержать ещё одну встречу с Ацуши-куном, который до сих пор отказывается принять тот факт, что я вернулся в мафию. Его праведные речи вызывают у меня головную боль побольше, чем вопли Куникиды-куна. Ты нужен мне там, чтобы перенаправлять его внимание в случае чего. - Тогда я не понимаю вашего совета. Если я буду занят весь банкет, как именно у меня получится... Получится... Акутагава невольно замялся, не зная, как обозначит своё желание. Он хотел порадовать Хигучи? Не то чтобы. Просто Чуя-сан и все остальные были правы: Хигучи из тех людей, которых нужно ценить. Пусть она слабая и всё ещё не представляет для Акутагавы особой ценности, она верна ему, несмотря ни на что, а верность в мафии - бесценная валюта, и её адресаты - истинные счастливчики. К тому же, пусть Хигучи и не особенно полезна в бою или же в личных делах Акутагавы, она самая расторопная, услужливая и готовая в любой момент бросить всё и бежать помогать ему из всех. Она была с ним в самые тяжёлые моменты его жизни. Она была рядом, даже если он отталкивал и весьма буквально, даже если кричал, даже если ранил словами, пусть то и не было его целью как таковой. Он просто хотел, чтобы она перестала мешаться у него под ногами. Она же спасла ему жизнь; и не раз. - Всё просто, Акутагава-кун, - пожал плечами Дазай. - Заниженные стандарты, помнишь? Тебе только и надо, что присутствовать на банкете и быть самим собой. И вот Акутагава на банкете в бытие самим собой: стоит в самом углу в тени одной из колонн и сверлит толпу гостей цепким изучающим взглядом; страдает от шума, гама и яркого света, от общей пустоты и бесполезности всего происходящего, но глаз не сводит и с общей массы, и с отдельных лиц. Мори-доно этим вечером весь сияет. Ну ещё бы, ведь все вокруг могут видеть, что слухи - правда, и Кровавый Палач Порта вернулся под его крыло. Впрочем, дело не только в этом. Госпожа Элис этим вечером само очарование. Она сводит гостей с ума безупречными манерами и невинными солнечными улыбками, а ещё на ней пятое или даже шестое по счёту праздничное платье. Акутагава полагает, это последняя смена наряда, потому что теперь её черно-красное платье соответствует цветовой гамме нарядов всех, кто относится к мафии. На фоне тёмно-фиолетового и бронзово-золотого чернильно-чёрный и рубиново-красный - короли этого вечера. Акутагава в который раз задумывается о том, была ли общая цветовая гамма выбрана намерено, чтобы в очередной раз показать, что мафия - единое целое, тогда как остальные гости и в лицах, и в цветах всего лишь разношёрстная толпа. - Элис-чан, моя дорогая, ты потанцуешь со мной? - А ты не слишком стар, Ринтаро? Что скажут на это твои колени? - Элис-чан! Глядя на то, как Мори начинает кружить Элис в медленном танце, Акутагава мысленно закатывает глаза, ведь смотрит не он один, и на лицах части гостей мимолётно, а то и нет отражается брезгливость. Это ли не очередной показатель человеческой тупости. А может, это просто общее мнение масс о том, что собой являет мафия. И снова, человеческая тупость. Как будто такие люди, как Озаки-сан, Хироцу-сан и Чуя-сан, пошли бы за растлителем и извращенцем. Как будто такие люди, как Акутагава и Хигучи, пошли бы за ним. Как будто за таким человеком пошёл бы Дазай-сан. В своё время Акутагава думал, что Мори просто использует подобранную с улицы девчонку, чтобы распространить грязные слухи и тем самым создать себе определённый образ, но однажды он побывал в его кабинете и мельком заметил скрытую в тени фотографию на столе. Златовласая иностранка и почти что её копия в виде маленькой девочки определённо были частью истории жизни Мори, возможно, военного периода его жизни. Когда же вскрылась правда о том, что Элис - способность Мори, всё и вовсе встало на свои места. Акутагава не знает всей правды, разумеется. Её знает, вероятно, один только Дазай, который вряд ли сумел не сунуть свой нос в это дело. Однако что тогда, что сейчас у Акутагавы достаточно ума, чтобы понимать, что Элис и её образ, как и отношение Мори к ней - всего лишь почти что причудливый каприз. Взгляд Акутагавы скользит дальше. У одного из столиков с десертами скопились Каджи, Тачихара и Гин. Среди десертов слишком много лимонных, в руках у Тачихары бутылка шампанского, с открыванием которой тот явно борется, а Гин всё оглядывается куда-то за спину, и когда Акутагава прослеживает её взгляд, хмурится, потому что видит какого-то лохматого небритого чудака, который будто только что вылез из постели, что трётся у бока беседующего с Анго и Йосано Куникиды и то и дело бросает на Гин тоскливые взгляды. С учётом того, что ВДА водит знакомства с теми ещё придурками, а Гин этим вечером в своём платье и с украшенными цветами распущенными волосами выглядит как никогда чудесно, Акутагава делает мысленную пометку следить за этим типом. Гин может и сама постоять за себя, но в случае чего «Расёмон» Акутагавы избавится от улик гораздо быстрее. Взгляд смещается дальше, и Акутагава в который раз за этот вечер невольно замирает на пару секунд, потому что... Что ж, есть много красивых женщин, умеющих подать себя, но Озаки-сан, безусловно, стоит над всеми ними. Она не надменна, не холодна и не окружает себя аурой опасности, но держится с такой уверенной утончённостью и утончённой уверенностью, что многие мужчины этим вечером выглядят пленёнными, вереницей выстраиваясь, чтобы урвать хоть один её взгляд, улыбку, слово или же заиметь счастливую возможность преподнести ей новый бокал шампанского. Хироцу-сан рядом с ней выглядит таким же утончённым джентльменом, и Акутагава чувствует мимолётный укол зависти. Вот бы и ему научиться держаться с таким же достойным молчаливым безразличием. Но в то время, как Хироцу-сан умеет отвадить не интересующих его людей и коротко, и вежливо, Акутагава даже в своём - крайне вычурном, как на его вкус - праздничном наряде выглядит лишь хмурой неприветливой грубой даже в молчании тенью. - Акутагава-сэмпай! Вы и в самом деле пришли! Дёрнувшись от неожиданности, Акутагава оборачивается и видит спешащую к нему Хигучи. Это не лучшая её идея - идти так быстро на пусть и невысоких, но каблуках по скользкому мраморному полу, да ещё и не глядя под ноги. Разумеется, часть декоративной ленты оказывается под её каблуком. Разумеется, явно не привыкшая к туфлям Хигучи спотыкается и с вскриком начинает заваливаться вперёд. Разумеется, Акутагава не может подхватить её «Расёмоном», потому что его плащ вне его досягаемости, а пустить в дело пиджак означает попортить все эти нелепые цветочные броши, на которых настаивала госпожа Элис - Акутагава не хочет знать, что с ним сделает Мори-доно, если он расстроит его драгоценную «Элис-чан» - поэтому ему приходится сделать несколько поспешных шагов навстречу и поймать Хигучи в свои руки. Хорошо, что её собственные были пусты. Будь в её руках шампанское или десерт, вышло бы громко и наверняка некрасиво. - Ты такая неуклюжая, - с отзвуком раздражения бросает Акутагава, крепко удерживая её за плечи. - Смотри под ноги и не бегай на каблуках по скользким полам. Хочешь переломать себе ноги? Если что-то случится, кому ты поможешь с вывернутыми лодыжками? Только станешь бесполезной помехой, на которую придётся оглядываться. - Извините. Мне очень жаль, Акутагава-сэмпай, - сдувшись, бормочет Хигучи, когда он отпускает её, и неловко встаёт рядом, нервно теребя подол платья, что чем-то напоминает платье Гин, но выглядит немного... Акутагава не знает, какое слово подобрать. Изящнее? Более открытым? Возможно. Он не силён в оценке красоты таких вещей, как одежда. Практичность? Да. Отстирываемость? Да. Цвет для маскировки? Да. Красота? Это не к нему. С другой стороны, часто непрактичность и есть часть красоты. Голые руки Хигучи, её обнажённые плечи, подчёркнутые украшением на шее хрупкие ключицы, обхваченные ремешками туфель щиколотки - всё это акценты на хрупкость человеческого тела, возможно, на хрупкость конкретно женского тела. Акутагава окидывает Хигучи ещё одним мимолётным, но пристальным взглядом и невольно вспоминает свой последний поход в антикварный музей. Там была одна ваза: ничего особенного, но что-то такое в ней всё-таки было. Хигучи такая же: ничего особенного, часто бесполезный мешок с мясом и костями, и всё же в настоящий момент она похожа на ту антикварную вазу. Что-то неприметное, скучное, неинтересное, но стоит столько, что дом можно купить, и таит в себе массу не рассказанных историй и секретов. Как боец и помощник, Хигучи больше создаёт проблемы, чем решает их, ведомая не логикой и расчётом, а сердцем и эмоциями, но если её не станет? Если она уйдёт? Если она погибнет? Акутагава не станет лить слёзы, но он отомстит, жестоко и кроваво, потому что Хигучи - его подчинённая, и он - тот, кто должен решать её судьбу. К тому же, как неохотно признался хотя бы самому себе Акутагава, когда Хигучи слишком долго отсутствует из-за поручений, становится как-то... Пусто. - Акутагава-сэмпай? - неуверенно зовёт Хигучи, заметив его взгляд. - Тебе не идёт это платье, - роняет он. - Я... Я выбрала его не сама, - сглотнув, будто ей вдруг стало тяжело дышать, отвечает Хигучи, сильнее сминая подол. - Озаки-сан посоветовала надеть его, чтобы я и Гин-сан были... Были... - Дело не в нём как таковом, - качает головой Акутагава, поднимая взгляд вверх и глядя на распущенные золотистые волосы, мягкие даже на вид, украшенные живыми цветами. - Чёрный и красный не твои цвета, слишком тёмные. Они тебе не подходят. Ты - подсолнух, а не камелия. Твои цвета - цвета тех кошмарных приторных пирожных, с которыми носится туда-сюда джинко, чтобы Кёка могла бесплатно набить свой живот. Хигучи пару раз медленно моргает; переводит растерянный взгляд на Ацуши, который как раз проносится в нескольких метрах от них в сторону стоящей рядом с Рампо и Кенджи Кёки с подносом, заставленным блюдцами с самыми разными пирожными, крем на половине которых пастельных тонов; вновь возвращает взгляд Акутагаве и... Вдруг начинает очень стремительно и ярко краснеть. Щёки, скулы, кончики ушей и даже кончик носа - всё заливается алым цветом, и она продолжает смотреть на него широко распахнутыми глазами, не моргая, и это отчасти жутко, но также заставляет чувствовать себя неуютно, и Акутагава уже готовится сбежать удалиться - в конце концов, он не обходил периметр уже как пятнадцать минут - как... - Чу-у-у-уя! Потанцуй со мной! - Чёрта с два. Это приличное мероприятие. Я не собираюсь потакать твоим прихотям. - Чуя такой злой и совсем не любит меня! Один танец - я так много прошу? - Я лучше перетанцую со всеми детективами и лично с Анго. У тебя есть список пунктов, выполнение которых приведёт к прощению. Как минимум, ты должен мне новую машину взамен взорванной. Когда я увижу ключи на своём столе, тогда и будет тебе танец. - Чуя такой злопамятный! Мори-сан! Потанцуйте со мной! - Дазай, придурок, оставь Босса в покое! - Прости, Дазай-кун, но все мои танцы этим вечером принадлежат моей чудесной Элис-чан. Ты видел её наряды? Абсолютно очаровательна! К тому же, я был тем, кто учил тебя танцевать, Дазай-кун, и мои оттоптанные ноги до сих пор свежи в памяти. - Её платья не очаровательнее тех, что я использовал для миссий под прикрытием, потому что Чуе было слишком стыдно переодеваться девчонкой. К тому же, теперь я танцую гораздо лучше! Вам стоит проверить, потому что ученик превзошёл учителя! - Прости, Дазай-кун, но что тогда, что сейчас ты всё ещё не в моём вкусе. Девочки младше одиннадцати, если ты позабыл. - Старо, как мир! Аргх, что Мори-сан, что Чуя - оба ужасны! С кем же мне тогда танцевать? Возможно, Гин-тян не откажется? Или же... О! Улыбающееся лицо Мори, закатившиеся глаза стоящего по левую сторону от него Чуи и вихрь из юбок кружащейся рядом с ними Элис вдруг затмеваются для Акутагавы высокой долговязой фигурой, направляющейся прямиком к его углу. Миг, и Дазай Осаму собственной персоной уже склоняется в лёгком поклоне, с обольстительной улыбкой протягивая ладонь застывшей Хигучи. - Хигучи-кун, не откажи в любезности. Ты выглядишь просто очаровательно этим вечером, а задача любого мужчины на торжествах дать возможность даме показать всем вокруг свою красоту и красоту своего наряда на танцполе. К чему весь вечер топтаться в этом тёмном углу? Мы победили, и ты среди прочих сыграла в этом не последнюю роль. Ты заслуживаешь хоть немного посиять. Хигучи выглядит откровенно неуверенно. С одной стороны, она явно хочет согласиться. Потому что хочет потанцевать? Потому что одному из Пяти Руководителей не отказывают? Как знать. С другой стороны, она явно смущена. Её взгляд мечется по лицам некоторых оглянувшихся на театральщину гостей, по лицам наблюдающих сцену Мори и Чуи, по лицам слегка кивнувшего ей Хироцу и подошедшего к нему показывающего ей два больших пальца вверх Тачихары. И в то же время во всём её теле проскальзывает напряжение, когда Хигучи переводит взгляд на Акутагаву. Она смотрит так, будто не хочет оставлять его стоять в одиночестве; так, будто не хочет в принципе его оставлять. Опять эта глупая привязанность, что всегда так раздражает Акутагаву в ней, но... Возможно, на этот раз...

- ... тебе даже особо стараться не придётся.

- ... присутствовать на банкете и быть самим собой.

- ... задача любого мужчины на торжествах дать возможность даме...

Акутагава сам не замечает, как делает шаг вперёд; как встречает лукаво блестящие глаза Дазая хмурым взглядом; как перехватывает дрогнувшую руку Хигучи за запястье и тянет за неё Хигучи к своему боку. Всё, что он осознаёт, это что его рот вдруг открывается, и с губ слетает: - Извините, Дазай-сан, но Хигучи уже пригласил я.

- Хочешь порадовать Хигучи-кун? Что ж, на самом деле это довольно просто организовать.

- В самом деле? - сладко улыбается Дазай, склоняя голову к плечу; но явно лишь подначивая, без затаённой угрозы.

- Ты заслуживаешь хоть немного посиять.

- Да, - решительно кивает Акутагава; и обходит Дазая, утаскивая за собой и Хигучи. - Прошу простить нас. Осознание догоняет на танцполе, в центре внимания со всех сторон, под одобряющими взглядами Мори и Хироцу, под взглядом прячущей лёгкую улыбку за кромкой бокала Гин, под взглядом разинувшего рот джинко, выглядящего из-за этого идиотом; каким он, впрочем, и является, так что ничего нового в этом зрелище нет. Нет ничего нового и в сверлящем лопатки взгляде Дазая, который в очередной раз завуалированно спас его шкуру и помог выполнить задачу, но который и по загривку не потреплет, если Акутагава опозорится на виду у всех. Хигучи тоже нисколько не помогает. Деревянная, застывшая в его руках, она только и делает, что пялится на него широко раскрытыми глазами, опять отсвечивая на весь зал алым лицом. А ещё Акутагава не умеет танцевать, потому что зачем бы ему этому учиться, и что ж, Дазай был прав все те разы, когда говорил, что Акутагаве не нужны враги на стороне, он и сам отлично справляется с задачей по созданию себе проблем. - Акутагава-сэмпай... - тихо бормочет, наконец, Хигучи. - Почему вы... - Молчи, - роняет Акутагава, привычно пряча нервы за холодом. - И танцуй. Это проще, чем кажется. Опустить ладонь на талию, взять чужую свободную руку в свою, повторять за всеми вокруг: отслеживать положение своего и чужого тела, чтобы не быть слишком близко и слишком далеко, ступать медленно, чтобы не сбиться с ритма, и больше скользить подошвами ботинок по полу, чем шагать, чтобы избежать отдавливания чужих ног. Назойливое внимание со всех сторон безусловно раздражает - джинко и в самом деле хочется выколоть глаза, чтоб не пялился так, и закрой уже рот, пуля залетит - но абстрагироваться достаточно легко: Акутагава просто переключает всё внимание на Хигучи. Считывание равномерности её дыхания, количество подъёмов грудной клетки, количество сделанных шагов и общее ощущения тепла под ладонью на её боку медленно, но верно успокаивают. Это почти как миссия, почти как ожидание в засаде. Даже мысли примерно те же. Например, о том, что её духи слишком сладкие и не подходят ей, убийце со стажем. С другой стороны, наверное, на таком торжестве, где вокруг ленты, шары, цветы и яркие десерты, её духи вполне уместны, как и вся она с этой своей выставленной напоказ хрупкостью человеческого - конкретно женского? - тела. Как бы там ни было, всё оказалось не так уж и страшно. Акутагава знает, что не хорош в словах и ещё хуже в проявлении каких-либо эмоций, если только это не питающие его силу и решимость тёмные мысли и чувства, но, если задуматься, у Хигучи и в самом деле низкие стандарты касательно людей, к которым она привязывается. В этом Дазай-сан прав - впрочем, он всегда прав - потому что иначе Хигучи не привязалась бы к нему, Акутагаве, из всех людей. - Эй, Хигучи... - негромко роняет он, на мгновение перехватывая её до сих пор сохранивший смущённую растерянность взгляд. - Спасибо тебе. За всё. - Акутагава-сэмпай... - на выдохе шепчет она, явно не веря своим ушам, и её улыбка в ответ на эти слова... Подсолнух вдруг вспыхивает ярким золотом солнца.

---

- Ох, только посмотри на них, - воркует Дазай, покачивая бокалом с шампанским в процессе наблюдения за танцующей парочкой. - Акутагава-кун, как оказалось, способен вызывать в ком-то столь яркие и чистые эмоции. Разве не удивительно? - Ничего удивительного, - фыркает Чуя, составляя на поднос креманки с мороженым для Элис и бросая мимолётный взгляд на бегающего взглядом Акутагаву и сверкающую на него лучезарной улыбкой краснощёкую Хигучи. - Если ты не знал, существуют люди, способные одним своим присутствием рядом пробуждать в других лучшее. Эти люди обычно также безнадёжные идиоты, видящие лучшее даже в куче дерьма на земле: удобрение и всё такое. - Ты пытаешься на что-то намекнуть мне, Чуя? - с лёгкой улыбкой переводит на него взгляд Дазай. - Я не намекаю. Всё, что я хотел сказать тебе, я тебе уже высказал и не раз. Кстати, как там твои рёбра? - Два сломано, на трёх трещины, - чуть шире улыбается Дазай. - Повязка, к слову, такая тугая. Мне тяжело дышать. Чуя так жесток, избил меня прямо накануне торжества! - Радуйся, что не отправил прямиком на больничную койку, - закатывает глаза Чуя; и уже тянется поднять поднос и уйти, как его обвивают крепкие цепкие руки-щупальца человека-осьминога. - Ты ещё долго будешь дуться? Когда Чуя уже простит меня за то, что я ушёл? - наполовину ноет, наполовину в кои-то веки серьёзно спрашивает Дазай, повисая на нём всем собой. - Ты и в самом деле идиот, а не гений, если думаешь, что я до сих пор не простил тебя за уход, - фыркает Чуя, зарываясь пальцами в его кудри и несколько раз дёргая, пока Дазай не начинает скулить. - Гильдия, Шибусава, Достоевский, Ищейки: мы пережили много дерьма после твоего появления на горизонте, но дело даже не в этом. Я мог не понимать и мог не верить до конца, но после твоего ухода Босс как-то обронил, что однажды ты вернёшься. Это было лишь мимолётное замечание, никакой серьёзности или попытки заверить меня, но Босс сказал это, и с тех пор мысль о твоём возвращении не покидала мою голову надолго. Это ведь Мори-доно. Если он сказал, что ты вернёшься, значит, ты действительно вернёшься. Ты и вернулся. Всё, как он и говорил. - Вечно Мори-сан портит сюрпризы, - бормочет Дазай; и тут же хнычет, когда Чуя вновь дёргает его за кудри. - Тогда почему Чуя так жесток со мной? - Потому что я и в самом деле злопамятный, - скалится в широкой ухмылке Чуя, стреляя в него потемневшим взглядом через плечо. - И потому что мне нравится видеть, как ты извиваешься в попытках добиться моего времени и внимания. Скучал по мне, нэ, Дазай? Хочешь снова стать центром моего мира? - Я всегда буду центром мира Чуи, - вмиг посерьёзнев, щурится на него Дазай. - Чуя - мой, я нашёл его. Любого посягнувшего на тебя я без промедления убью. - Жадный ревнивый придурок, - усмехается Чуя. - Я не вещь и уж тем более не твоя. - Мори-сан отправил меня тогда в Сурибачи, зная, что я встречу тебя. Можно сказать, он подарил тебя мне в тот самый момент, когда разошлись слухи о Короле «Агнцев» и его силе. Ты смеешь оспаривать выборы и решения Босса, Чуя? - Что ж, с учётом того, что я тогда даже не работал на Босса, а он уже меня за что-то наказал, да ещё тобой, да, смею и буду. - Чуя такой жестокий и грубый! - Да, я такой. Хочешь, продемонстрирую? Всего два сломанных ребра. Для красивого числа нужно хотя бы три. Смешно понимать, видеть своими собственными глазами, что Дазай совсем не изменился за прошедшие годы. Эти его надутые губы, раздутые в притворной обиде щёки, по-детски скрещенные на груди руки, растрёпанные кудри: совсем как тогда, в пятнадцать и шестнадцать, и семнадцать, и восемнадцать. Сейчас ему за двадцать, а каким был растрёпанным ягнёнком с нутром из свернувшегося клубком дремлющего бешеного волка, таким и остался. Кто бы знал, как Чуя по непонятной даже себе самому причине слаб к нему; и как Дазай его бесит, потому что предатель и придурок, и оставил его без единого слова, заставив поволноваться, и взорвал его машину, а потом всё это дерьмо с Гильдией и не только. Чуя и в самом деле простил, давно простил, но это не значит, что он позволит Дазаю вот так запросто вновь вальсировать в свою жизнь. С другой стороны, вряд ли всё это противостояние займёт много времени. В конце концов, есть между Чуей и продолжающей сверкать на Акутагаву Хигучи нечто общее: заниженные, несмотря на собственную ценность, по непонятной - по непонятной ли? - причине стандарты.

|End|