Strong connection between us
7 октября 2024 г., 11:48
Я бы предпочёл обладать провалами в памяти.
Предпочёл бы забывать элементарные вещи.
Выкинуть из головы имя каждого, кто оставил след на мне. Но не могу.
Мне никогда не нравились разговоры о детстве, ведь у большинства они ассоциировались с позитивными воспоминаниями ушедших дней, а не с чем-то похожим на ад. С семьёй, а не комнатой в приюте на десять человек. Искренними улыбками, но никак не с приследующими на каждому шагу осуждающими взглядами.
Сколько себя помнил, рос я в этих тесных и злополучных четырёх стенах. Не знаю, были ли у меня родители, хотя, очевидно, что были, ведь нельзя же появиться из ниоткуда. Однако они ни разу не объявились. Ни разу. Именно поэтому, вместо матери, обо мне заботилась местная садовница, которая приходила несколько раз в неделю, чтоб выполнить свои обязанности и поговорить со мной. Она единственная, кто никогда не смел осуждать, и это чувствовалось.
Дети со способностями пользовались спросом, в отличие от единственного маленького и вечно болеющего мальчика, который умел целое ничего. Бывали дни, когда приёмные родители приходили в приют, чтобы выбрать того самого, кого захочется забрать домой. Звучит, ужасно, да и так оно и было, честно признаться. Я чувствовал себя, как на выставке, ведь все, кому не лень, оценивали меня. Их подкупал мой внешний вид и спокойный, хотя правильнее сказать, забитый характер, однако дальше этого не заходило. Повторюсь ещё раз — бездарные дети никому не нужны. Вот и я тоже. Никчёмный и зашуганный ребёнок, которого искусственно выбили из общества. Но разве тут была моя вина? Никого не волновало.
Днём приходилось прятаться в саду, надеясь встретить ту самую, заменившую мать, а ночью — под одеялом, заливая подушку собственными слезами. Я ненавижу вспоминать об этом, но из раза в раз продолжаю наступать на те же грабли, потому что такое не забывается. Не забываются синяки по всему телу, полученные от сверстников и ребят постарше; не забываются те едкие слова, выброшенные в мою сторону вскользь; не забывается безразличие всех остальных, кто закрывал глаза на происходящее. Одному против целого мира, которым тогда казалась жизнь в приюте, было бессмысленно идти, и это я тоже ненавижу.
Такое ощущение, будто идиотская пытка не закончится никогда, ведь того самого просвета, о котором все всегда говорили, не наблюдалось вообще.
Подобное продолжалось до моих пятнадцати лет, пока в один день не привели новенького, который всем своим видом показывал, что не позволит себя обидеть. Он был заметно младше меня, да и ниже тоже, однако энергия его сносила с ног, и я побоялся, что он такой же, как и все остальные. Побоялся, что в этом коллективе появилась ещё дрянь, которая начнёт гнобить меня. Однако так, как в тот момент, я ни разу ещё не ошибался.
Во время обеда я предпочитал находиться на улице, подальше от столовой, в которой пару раз уже прилетало содержимое чьей-то тарелки прямо в лицо. В которой мне не было места, как и нигде, в целом. Мелкий сам подошёл ко мне и беспардонно присел рядом, положив свою еду на лавочку. Тогда я действительно подумал, что он обознался, ведь явно не должен был находиться рядом с тем, кого все сторонились, чтобы самому ненароком не попасть в список местных лузеров, но незнакомцу, кажется, с высокой колокольни. Этот изучающий взгляд можно было почувствовать каждой клеточкой тела, ведь в округе не наблюдалось никого, кроме меня, в качестве подопытного.
— Как тебя зовут? — ещё совсем детским голосом поинтересовался мелкий, и я всё же решил поднять на него свои глаза, ведь мальчуган не казался опасным.
— Пак Сонхун, а что? — рассказывать про себя совсем не хотелось, однако знать причину подобного любопытства со стороны новенького — очень. Потому что всем остальным плевать. Всегда было.
— Ничего, — он забавно пожал плечами и мягко-мягко улыбнулся, отчего я подумал, что началась горячка. Разве мне могло быть обращено что-то подобное, а не издевательские ухмылки прямо перед ударом? — Ты выглядишь слишком грустно и постоянно держишься обособленно, и мне стало не по себе. Кстати, меня зовут Пак Чонсон, и я умею превращаться в разных животных. А у тебя какие способности?
— Никаких, — мне кажется, тогда мой голос прозвучал не слишком дружелюбно, из-за чего мелкий осёкся, почувствовав, видимо, некоторую вину. — Меня тут не жалуют, Пак Чонсон, поэтому советую держаться подальше и тоже обходить стороной, чтоб не попасть под раздачу.
— Поверь, хён, я не из робких, поэтому всегда общаюсь с теми, с кем захочу.
Он был на семь лет младше меня. Семь чёртовых лет, и я совсем не понимал, зачем нам общаться. Чонсон легко мог заводить друзей и общаться с ними так, будто знаком всю жизнь, но он предпочёл меня. Несколько раз эта мелкая задница умудрилась устроить обидчикам сладкую жизнь, обратившись сначала в котёнка, который на всех кидался, а потом и в ворона, разворошившего все вещи, которые только видел. Воспитатели, конечно же, прилюдно отчитали его, но Чонсон, кажется, даже не слушал их. Через весь общий зал он смотрел именно в тот угол, где сидел я.
Физическое насилие сократилось, однако психологическое оставалось на том же уровне. В сторону новенького никто и вякать не пытался, каким бы маленьким тот не был, однако все знали, кто был слабым звеном в нашем дуэте. Слухи расползались очень быстро, и меня всегда где-то в глубине души задевало подобное, а Чонсон всё также учил не обращать на дураков внимание со своим “ни один из них не достоин такого, как ты, хён”, и я до сих пор не мог объяснить, почему и для чего мы общались. Однако с каждым днём чувствовал, как сильнее привязывался к нему.
Мы проводили много свободного времени вместе. Кушали на бетонной лавочке в саду, делали домашние задания, которые у мелкого, очевидно, были намного легче, и обсуждали всё на свете. С ним было спокойно, и я видел в его глазах что-то особенное, когда он смотрел на меня. Чонсон был ребёнком, который зачем-то прибился к парню постарше, однако вопрос, кто и у кого больше учился, до сих пор оставался открытым. Я не знал, откуда Пак такой смышлённый взялся, но и не лез в душу. Главное, что мы, в конце концов, оказались в одном и том же дерьме под названием приют.
Проходили месяцы, а затем годы, и представить жизнь без Чонсона уже не представлялось возможным. Я никогда до этого не привязывался, если не считать добродушной садовницы, которая приглядывала тогда за нами обоими, однако к Паку прикипел и очень искренне. Как и он ко мне. Знаю.
Однако одним днём идиллия растворилась в воздухе, как иллюзия, напоминая мне о суровой реальности.
Я знал, что за мелким пришли. Его выбрала улыбчивая пара на дне открытых дверей, и была она настроена серьёзно, ведь воспитательница несколько раз устраивала им совместное времяпрепровождение. То неподдельное счастье, которое я видел в глазах мелкого, нельзя было сравнить ни с чем на свете. Это резало меня без ножа, выворачивая наизнанку, но я радовался. Радовался тому, что у него всё ещё был шанс на беззаботное будущее, в отличие от меня, выпускника, чьи силы до сих пор не проявились.
Чонсон много плакал в тот день. Он сам пришёл ко мне в сад, рухнул рядом на траву и вжался так крепко, будто боялся, что я исчезну. И мне уже тогда было ясно, что это правда. Я заранее знал, что после выпускного выйду отсюда и растворюсь в обычном мире, пробуя жить, как люди, а не несостоявшийся маг. Не понимаю, почему тогда сказал это, но последней фразой было:
— Если проклятой судьбе будет угодно, мы найдём друг друга совершенно случайно. Отыщем в любом уголке света, ведь наша с тобой связь слишком крепка, Чонсон-а.
— Это так грустно, — потирая глаза, произносит подросток и продолжает чистить апельсин, чей запах приятно ударяет в нос мужчины, облокотившегося на ствол внушетельного дуба. Девочка протягивает дольку, и тот её принимает с мягкой улыбкой на лице. — И что же было потом? Ты оказался прав?
— Да, — отвечает Сонхун, согласно кивая, прежде чем вновь придаться воспоминаниям былых дней. — Тот день был самым особенным в моей жизни, ведь именно тогда появилась ты.
— Что-о-о? — девочка удивлена, отчего вскидывает брови точно так же, как и кое-кто очень хорошо знакомый, и усаживается поудобнее. — Пожалуйста, расскажи поподробнее!
— Слушай…
В мире людей мне всё-таки удалось своими силами отучиться на врача, поскольку меня всегда привлекала данная профессия. В нашем так бы не получилось, поскольку, как я уже говорил, способностей не наблюдалось. Однако тогда мне даже в голову не могло прийти, что уготовила жизнь.
Это была несносная ночь, и по радио даже передавали штормовое предупреждение, говоря, что жителям лучше находиться дома. Я же так не мог, ведь чувствовал, что нужен на работе. Настолько, что остался даже ночевать в больнице, зная, что моя очередь наступала только послезавтра. Никто, естественно, особо и не пытался отговаривать, ведь способные руки лишними не бывают.
Как сейчас помню, что сидел в холле и попивал в одиночестве крепкий и совсем не вкусный кофе, смотря на вакханалию снаружи, когда послышалась серена. Бригада скорой помощи ввезла тело девушки без сознания, а за ней плёлся, словно в бреду, довольно молодой парнишка. Ему было лет двадцать на вид.
— Это были мои родители, да? — перебивает девочка и широко улыбается, хотя всё же нотка грусти прослеживалась в голосе. Сонхун потрепал её по волосам и кивнул. Всё-таки у неё его улыбка.
— Да, но тогда я ещё не узнал в твоём отце того, кто заставил моё безжизненное сердце трепетать, словно живое.
— Бо-о-оже, пап, как ванильно, — усмехается подросток, и получает от мужчины лишь невесомый толчок в плечо. Он и не отрицал, что вёл себя так, ведь искренне любил. И любит до сих пор.
— Не умничай, а то сейчас остановлюсь и…
— Прости-прости, — девочка обнимает Хуна за шею керепко-крепко и вскоре отстраняется, всем видом демонстрируя, что внимательно слушает. — Пожалуйста, продолжай.
К сожалению, в ту ночь твою мать спасти не удалось. Я был тем, кому пришлось разговаривать с шокированным пареньком наедине, объясняя всю ситуацию, как есть. В его взгляде промелькнул весь спектр эмоций, который мог только быть, но закончился он на осознании.
— Хён?
Поразительно, как одно слово могло перевернуть всё внутри с ног на голову. Поразительно, каким образом они попали в аварию именно в людском мире и доставили их именно в эту больницу. Поразительно, что судьба всё-таки может и не быть иногда последней сукой.
— Твою жену спасти не удалось, но…
— Она мне не жена, — с ноткой злости фыркнул тогда Пак, и я промолчал. Понятия не имел, какие у них были отношения до этого и как вообще всё получилось, но это и не моё дело. Я всего лишь врач.
— …твоя дочь почти в полном порядке, — пришлось договорить, и в глазах напротив промелькнуло облегчение. Он тогда был искренне рад, и я чувствовал, что мне посчастливилось застать особенный момент. — Она ещё слаба, поэтому за ней придётся понаблюдать несколько недель в больнце. Не переживай, я позабочусь обо всём.
— Даже не сомневаюсь в тебе, хён, — с некой благодарностью прошептал Чонсон и замолчал.
Я не знаю, о чём думал он, да и у меня в голове было столько всего, что не счесть, но смотрели мы друг на друга очень долго. С нашей последней встречи прошло около десяти лет, поэтому не удивительно, что много воды утекло. Чонсон так вырос и возмужал, что не узнать его казалось совершенно нормальным. Он уже видел меня повзрослевшим, а вот я его впервые, и от того десятилетнего ребёнка не осталось и следа.
Было не понятно, как себя вести. Оба понимали, что не чужие друг другу люди, но эта пропасть в такой большой промежуток времени не давала просто так забыть о ней. Нам придётся знакомиться заново, опираясь на всё ещё сильную связь с прошлого. И я до конца не знал, готов ли был в тот момент, но Чонсон — безусловно да.
— А папа – огонь, конечно. Решительный, — заключает вслух подросток, заставляя собеседника усмехнуться. Она попала в яблочко, ведь Сонхуну очень нравится данная черта характера возлюбленного. — Так, и что? Вы с того момента стали встречаться?
— Не прям сразу, но где-то через полгода точно, — подтверждает Хун, наблюдая за уже такой взрослой дочерью, которую с самого начала считал и своей тоже. — Мы заботились о тебе с первого дня жизни и попутно узнавали друг друга с новых сторон. Было тяжело, но не без этого. Главное, что связь наша крепче любого металла. И с тобой тоже, солнце.
— Ну па-а-ап, — протягивает девочка и пытается вырваться из крепких объятий. — Мне уже пятнадцать. Зачем сюсюкаешься со мной?
— Потому что люблю, — искренне смеётся он и всё же отпускает дочь, позволяя вернуться на прежнее место и продолжить уминать следующий апельсин. Сонхун мог любоваться вечно двумя людьми: Чонсоном и их общим чадом, которое выросло уж слишком быстро. Быть родителем непросто, но с такой поддержкой, которую оказывали и до сих пор оказывают друг другу возлюбленные, можно горы свернуть.
Пак поворачивает голову в сторону и замечает его. Младший по возрасту, но не по интеллекту идёт в их сторону и широко улыбается. У него в руке две бутылочки чего-то, что не удаётся разглядеть издали, но это и не так важно. Хуну всегда было важно, что Чонсон направлялся и смотрел именно в его сторону. Только его и больше ничью.
— Я успел вас потерять, — со всей нежностью и заботой проговаривает он и наклоняется, чтобы сначала поцеловать дочь в щёку, а потом уже мимолётно дотронуться губами до сонхуновых. Пак старший игриво кусает его и отстраняется, слыша поддельное недовольство в голосе дочери, которой приходится наблюдать всё это. Подростки. — О чём секретничаете?
— Папа Хун, наконец, рассказал о том, как вы познакомились, — пояснила девочка и потянула Чонсона за руку, побуждая сесть напротив них. Тот моментально повиновался и попутно протянул бутылочку с яблочным сидром возлюбленному, подмигивая. Подросток закатила глаза, а потом будто что-то вспомнила. — Пап, так ты постоянно говорил, что у тебя не было никаких способностей. И даже сейчас?
— Нет, теперь она есть, но не такая крутая, как, например, у Чонсона, который сейчас хоть в тумбочку может превратиться.
— Эй!
— И что это за способность? — хихикая с поведения взрослых, уточняет она и хлопает глазами. Отцы переглядываются.
— Я, оказывается, всё это время мог влиять на чужие эмоции, но понял об этом, когда стал врачом и начал успокаивать пациентов в разы проще и быстрее, чем остальные. Коллеги никогда не понимали, почему никто не бился в припадках, но потом Чонсон всё мне сам объяснил, когда заметил, что ты в который раз мирно заснула у меня на руках, а ведь у него до этого жутко истерила.
— Выглядит так, будто я истеричка, — фыркает подросток, на что мужчины усмехаются и вдвоём затягивают в жаркие объятия. — Эй, ну всё-всё, перестаньте. Меня там уже ждут, между прочим.
— Кто? — Чонсон искренне недоумевает и вскидывает брови от удивления, однако Хун, кажется, о чём-то догадывается, продолжая молчать. Дочь смущается и встаёт с покрывала, поправляя голубой сарафан.
— Чонвон-и…
— Какой такой “Чонвон-и”? — глаза у младшего из Паков, наверное, вылезли бы наружу, если б могли, и мужчина продолжает сидеть в напряжении, поскольку не знает никакого парня с таким именем. По крайней мере, его не посвящали в подробности личной жизни.
— Ну, па-а-ап, перестань смущать меня, — отмахивается подросток и топает ногой. — Он мне нравится, понимаешь? Мы идём с ним гулять и всё.
Чонсон хотел было возразить, как ответственный отец, который постоянно переживает, но Хун вовремя положил руку ему на бедро, останавливая. Старший посмотрел на уже слегка повзрослевшую дочь и подмигнул:
— Хорошо проведи время, солнце, а я с твоим отцом сам тут разберусь…
