На чердаке сидел (не) один

      Жить заново, с чистого листа — замысел всё-таки не рядовой, не то же, что украсть дорогую картину из купеческого особняка, но ему не впервой. Жизнь уже кидала его из одного состояния в другое, и Каз прогибался, подстраивался под перемены, чтобы позже, вскинув снежно-белые руки, взреветь в слишком громком для него молчании неведомо кому и для чего: «глянь же на этого монстра, это ты его сотворила!»

      

На самом деле, он понимал, что их мир не слишком справедлив, и всё его существование напоминало высеченный ничем и в никуда дотошно-подробный трактат на эту тему.

             Толстый подсвечник на краю стола приковал к себе рассеянный взор. На секунду. После — будто превращался в эфемерную кляксу в пространстве. Или и вовсе не существовал.       Поздние вечера и ночи умножали меланхолию надвое, и Каз замирал где-то на границе к тому, что влекло полный слом рассудка. Будто повторяя: «нельзя». Нельзя снова поддаваться. Нельзя снова становиться худшей версией себя, пытаясь починить безнадёжно разбитое и стирая ладони в новые кровавые шрамы.       Кончиками пальцев Каз почти невесомо — и всё равно тоскливо — провёл по лепесткам стоявших рядом цветов. Ирония, но даже он оказался крайне падким на всё прозаически человеческое, вроде примитивной нужды ощущать чьи-то руки на голой коже, — не для громоподобного удара, выламывающего хрящи — поэтому дикая герань отныне и навеки цвела на подоконнике Клёпки. Как напоминание. О чём именно, когда вариантов не счесть — не поймёшь, тогда как Казу стоило бы оттеснить все разрушительные терзания и представить, якобы Инеж уплыла от него давно, а он так и остался в Кеттердаме, чтобы ждать её возвращения. О том, что она не возвращалась чересчур долго, хотя обещала, что останется с ним, не отвергла ни его любовь, ни спонтанное предложение, Каз старался не думать.       Где-то каркнул ворон. Вспорхнув крыльями, он неторопливо скрылся из виду, сноровисто слившись с чернилами ночи, выдававшей пернатого странника лишь серебром звёздного сияния. За стенами Клёпки, как ни странно, ни единой живой души, — что весьма неожиданно для преступной территории — и Каз, припав к подоконнику, тягостно выдохнул. Не безумие ли, что в такое время опаснейший душегуб Бочки ещё не предался сну вовсе не потому, что готовился к важным переговорам или коротал часы за ревизией счетов?       Мысли унесли его далеко, закручиваясь и приживаясь в черепушке подкожным мозговым сожителем.       «О чём думают люди, когда умирают?» — раздалось внезапно, но оседало на разум до пугающего легко, юля по фьордам сосудов в голове вместо крови.       У Каза не было сомнений, что за секунду до того, как его отца раздавило плугом, тот размышлял о всякой фермерской дребедени сродни покупки корма для скота или сбора урожая. Джорди, пока ещё мысливший здраво, но уже громко харкающий и перестающий надеяться на то, что одолеет чуму, наверняка тащил вместе с чувством вины облегчение: он-то полагал, — а Каз и в том не сомневался — что они умрут от той заразы вдвоём, а для мальчишки его возраста то знаменовало снять с себя непосильно тяжёлый груз ответственности.       А о чём думала Инеж, поняв, что у неё не было ни шанса выжить? Когда лекарь из экипажа безрезультатно пытался остановить кровь из мириады открытых ран, когда всё терпеливо строившееся ими не просто дало трещину, а распалось и осыпалось под ногами в стеклянную крошку.       «О чём ты думала, когда умирала?» — в пустоту метавшихся мыслей.       Каз подхватил ярко-зелёный лист герани с какой-то своеобразной учтивостью, будто беря за холёную ручонку женщину. Видят все её святые, если они и впрямь существовали и следили за ним, как за богопротивным бандитом: ему на миг вздумалось, что листик скрутится и сожмёт его палец в ответ, как в немом утешении, взывая к тому факту, что он не один.       Его рука опустилась, припадая к субстрату. Песок слишком плотный, неприятно хрустящий меж перстами, и Каз, не медля больше, побрёл к шкафу.       Пришло время полить герань.       Пришло время снабдить короткой жизнью то, что умерло и диковинно воскресло.

* * *

      Иногда Каз думал, что и сам умирал. Ранее его убивали чьи-то прикосновения, — неважно, обдуманные и твёрдые или случайные и невесомые — но теперь рвало и сокрушало их практически полное отсутствие. Может, потому переговоры с вражескими группировками он спешил закончить выстрелом в чей-то лоб или размозжёнными по брусчатке мозгами: лицезрение чужой смерти хоть ненадолго успокаивало его и перенаправляло мысли в более снисходительное к нему русло.       — Уже мухи поналетели, как на дерьмо, — кисло буркнул стоявший за ним Киг.       — Ну хочешь подождём, пока собачки и вороны придут? Тебе же зоопарк нужен, а не инсектарий, — уничижительно фыркнула Аника.       — Если не заткнётесь, то будете вычищать город от трупов вместо местной фауны, — сквозь зубы гнусаво процедил Каз. — Возвращаемся в Клёпку. И дайте Роддеру сигнал, чтобы он наконец-то вышел из укрытия.       — А-а-а… Босс, Роддер отошёл по нужде, как только решил, что его помощь не понадобится.       — О, — безразлично протянул Каз, явственно давая понять Кигу, что эта подробность его мало интересовала. — Ну хорошо. Очень рад, что у меня настолько смелые пауки. Раз уж так, то когда он вернётся, ему понадобится туда ещё раз.       Путь к Клёпке прошёл в полном молчании. Даже объявление нашкодившего Роддера не побудило Каза вырваться из прострации, и он, ковыляя сильнее прежнего, брёл до тех пор, пока на фоне седого поднебесья не замелькали очертания их бандитского логова. У приоткрытой двери, опираясь спиной на косяк, лениво курил Битл, а рядом с ним стоял… Каз намеренно раздражённо вздохнул: рядом с Битлом стоял Джеспер, которого тут быть и не должно, и тот, явно прознав от старого товарища, что его в очередной раз не взяли на переговоры, — о которых бессовестно умолчали — уже смотрел на бывшего босса с чересчур наигранной укоризной.       — Вот так вот? Как Киг нормально научился стрелять по бутылочкам, так всё? Решил, что он будет твоим новым стрелком? — запричитал Джеспер, игнорируя то, что Каз не только многозначительно промолчал, а ещё и прошёл мимо, не обернувшись даже тогда, когда за спиной раздался шум выданного подзатыльника и скрипуче-недовольное «заткнись» Кига.        С недавних пор ему начало казаться, что всё окружение намеренно раздражало его одним своим существованием. Не то чтобы Каз пылал любовью к людям ранее, но тогда переносить их глупую болтовню и отсутствие извилин было в разы легче. Теперь же он всерьёз желал зашить рот каждому.       Не слышать их голоса.       Их смех.       Не видеть, что у кого-то жизнь вовсю кипела, кто-то без преград радовался каждому дню, пока он учился жить заново. Как тогда, много лет назад, потеряв брата и примкнув к безнадёжным преступникам (но тогда он жил ради единственной цели, чтобы повергнуть в крах человека, повинного в смерти Джорди, а тем, кто отнял у него невесту, он уже не отомстит: Инеж сама разобралась с ними).       На полпути к чердаку Каз услышал множащийся хохот. Кажется, то Киг и Битл о чём-то шутили, а остальные с энтузиазмом подхватили. В другой раз он бы их осадил, из привычной почти юной мальчишеской вредности приказав взяться за метлу и протереть полы до блеска, а не травить анекдоты, но сейчас Каз молчаливо плёлся в комнату.       Подальше от чуждо-цветастой будничности.       — Эй, босс!       Каз стиснул челюсть.       На пальцах оседало, как в преддверии, чересчур знакомое ощущение алого пуха дикой герани, прикасающегося к утерявшей всякую уязвимость коже. Радостный возглас Битла, обращавшегося к нему, рушил всю обманчиво-красивую иллюзию.       — Битл, — неожиданно серьёзно обратился к нему Джеспер, — оставь его.       — Да ты чего, Джес? Совсем разнежился в особняке Ван Эков? — незатейливо отмахнулся здоровяк. — Босс, мы тут решили, что давно не собирались в «Клубе Воронов», чтобы напиться до посинения.       — Битл, — предупреждающе процедил Джеспер.       Каз приосанился, нисколько не изменившись в лице.       — Правило пьянок сами знаете: больше пяти бутылок и алкоголь оплачивается из вашей зарплаты, — хмыкнул он намеренно равнодушно (впрочем, с Битлом Каз никогда не вёл себя иначе: он слишком хорошо запомнил удар десятилетней давности. Тот, в печень).       Но не успел он отвернуться, как в их диалог втиснулся Киг:       — Мы думали, что ты присоединишься к нам, расслабишься…       — Я не хочу, — хмуро отсёк Каз, но был мигом перебит не услышавшим его горделивого протеста Кигом:       — …а то как Призрака не стало, ты ведёшь себя как слизняк: раковины вроде бы нет, но ты старательно ищешь её.       — Киг, — шикнула стоявшая за ним Аника.       Пробоина в слое мяса и мыщц принялась недурственно саднить, — с такими-то воспоминаниями, с такой-то незаживающей дырой в груди, это не так уж и удивительно — но Каз не подал виду.       — Аника, ты-то не нуди, — фыркнул Битл.       — Да, лейтенант, не нудите, — поддержал товарища весело засмеявшийся Киг. — Ну, Бреккер! Ты же скоро плесенью покроешься везде, где только можно, если так и будешь сидеть на чердаке.       — Ты уже выпивший? — крайне пренебрежительно спросил Каз. — Кажется, я уже ясно выразился, что не хочу.       Он развернулся менее резко, чем хотел. Движения медленные, почти обыденные, но сам он — оголённый нерв, застрявший в напряжении. Где-то там, в двадцати шагах от него, дикая герань нуждалась в воде, а Каз просто не мог оставить её томиться в ожидании и жажде.       Однако Битл, не уловивший его показной твёрдости вовремя, в привычной дерзости схватил его за рукав, нечаянно — а, может, и специально — коснувшись голой кожи.       — Да ладно тебе! — пробасил он весело, будто и не замечая, что босс в самом деле не в настроении. — Отдохнём, отметим пару побед, вызовем шлюх из «Белой Розы» и…       Трость махнула по воздуху со свистом, прежде чем впечататься в щеку Битла. Тот, взревев раненым зверем, во мгновение ока повалился вниз, пару раз больно ударившись о ступени и плашмя развалившись на щербатом полу. Киг, опасливо взглянув на Каза, нерасторопно отошёл на шаг, всем видом показывая, что не горел желанием разделить участь товарища.       Каз же не выдавал, как отравило рассудок неистовство, но рука — в перчатке, иначе никак вопреки всему — стиснула продолговатую клюку с нескрытым негодованием.       — Я сказал, что не хочу, — высек он в осевшей немоте, словно разрезая невидимыми ножами общее молчание.       А после, круто развернувшись, продолжил путь, более не скрывая того, как взбеленился от фамильярного безрассудства своей банды. Немыслимо: ему легко усмирять чужой нрав, — пусть и не сразу, добавив усилия и насилия со второй-третьей попытки — легко ковырять в чьём-то рассудке как вилкой в стейке, но усмирить самого себя, заставив безразлично реагировать на всякий абсурд соратника — то выше его сил.       На чердаке Каз медленно, точно вновь боясь, как много лет назад, снял перчатки. После — поднял взгляд, взглянул перед собой, различая в ряби нужные ему черты. Там, напротив, его ждал желавший пить цветок, а он не причинит ему вреда: ни в гераньем обличье, ни в человечьем. И что-то враз в нём снова заныло, сжимаясь, будто то встроенная глубоко за рёбрами призрачная спираль дробила всё живое в нём на куски, и сам он какой-то неживой, застрявший в красках и очертаниях, как чья-то больная галлюцинация.       «Кто-то становится тем, кем заслужил, — к примеру, червяком, которого могут раздавить в любой момент. Значит, человек был грешником — а кому-то дано быть тем, кем бы он пожелал сам. Я бы стала геранью на твоём подоконнике, потому что та уже совсем засохла».       Инеж часто пряталась в тенях и за высокими стенами, где простой человек её бы не увидел. Даже после его однократного предупреждения и череды неудач она не теряла надежды, что однажды сможет незаметно подкрасться к нему и показать, что её талант куда сильнее всех его надуманных сноровок. Каз, напротив, всегда находил её, всегда чувствовал, но теперь, когда она бродила вокруг него духом, где-то на самой границе живого и мёртвого, он утерял эту возможность. Инеж была далеко от него. Намного дальше, чем обычно: доселе их разделяли только безбрежные морские километры, а теперь к ним добавились ещё и несколько метров влажной земли. И в то же время, парадокс, она была с ним, перед ним, разве что в ином облике и не произносящей ни слова (впрочем, Каз с ней тоже вслух не говорил: ещё не хватало, вести монолог, обращаясь к цветку).       Неся кувшин чистой воды, он напрягся, и тут же, осознав нечто, скривился так, как если бы на языке вилась горечь.       Кто польёт цветы, если он, задумавшись во время драки, не заметит, как ему в голову прилетит секира, и возляжет истерзанной падалью на грязной земле? Кто поможет ей жить, если не он?       Но Каз отмёл эти мысли так же быстро, как они и появились, уверившись: если с ним что-то случится, герань тут же пожухнет и коснётся подоконника засохшей листвой.

* * *

      Кончик пера выводил линии букв на пергаменте, пока за окном галдели вороны.       Каз редко плакал.       В ещё беззаботном детстве, будучи ребёнком с особой верой в лучшее, он куда чаще улыбался. После, выбравшись на мокрые пески гавани и проследив за тем, как билось безобразное тело брата о скальных великанов, он, дрожа от холода, просто заставил себя успокоиться и размышлять ещё не присущим мальчишке стальным рассудком, чтобы не терять время на пустые слёзы.       Тринадцать лет назад Каз дал слабину, в тот самый день, когда он навсегда стал старше Джорди, который застрял в своём четырнадцатилетнем возрасте где-то там, в беспокойных водах, погибнув жалко и без похорон, даже самых примитивных. Тринадцать лет назад Каз думал, что это в последний раз: в конце концов, выковать апатичность ко всему живому и мёртвому оказалось куда легче, чем то звучало на словах.       Когда Инеж умерла, — тогда, когда он надевал ей на палец кольцо, когда клялся, что оно было её ещё с того момента, как он его увидел — Каз не смог залатать трещину в им же выстроенной плотине. Он зарыдал. Впервые с тех пор, как окончательно избавил мир от своей старой личины и погряз во мраке.       Каз помнил, что нога тогда болела адски, (всё-таки, сидеть на коленях у невысокой тахты с вывихнутой конечностью — затея дурацкая), но ему было не до неё. Помнил, что когда кто-то из экипажа осмелился войти, — нерешительно, полушёпотом спросив, как он, будто без его ответа понять то невозможно — в аффекте страшном он взъярился, крикнув, обвинив их в том, что они не пришли на подмогу к капитану, пока та билась сразу против нескольких работорговцев, что не смогли причалить корабль к Кеттердаму быстрее, чтобы у Инеж появился мало-мальский шанс на спасение, что не смогли сделать абсолютно ничего, и хоть Каз знал, что все попытки были бы одинаково бесплодны, ему хотелось на кого-то накричать, осудить, выплеснуть всю боль.       Быть понятым.       Где-то позади птицы, всё ещё глупо надеявшиеся, что их покормят, заметались по соседней крыше, побивая крыльями по прочному сланцу.       Каз выгравировал на теле ворона, будучи подростком, как в знак немой почести, но сейчас всей своей душой ненавидел их: за то, что у них слишком острый ум, чтобы запоминать лица и места. За то, что они прилетали сюда каждый день, что возвращали, тянули его обратно, в то самое пресловутое прошлое, заставляли вспомнить, что когда-то Инеж сидела на его чердаке и, точно от скуки, кидала им крошки хлеба.       Однажды Каз, занятый бумажной работой, буднично буркнул, чтобы она не крошила на подоконник, но вмиг его с силой передёрнуло.       Он резко обернулся. Вспомнил.       И затих.       Вороны в тот день улетели быстро, но вернулись на следующий.       И так каждый раз. С каждой сменой солнца с луной.       — Кар! Кар! — воскликнули птицы.       Порой Каз думал, что вороны превращались в людей: они раздражали его точно так же, с теми же простотой и мастерством, выводя из себя, выкручивая нервы и обличая всё, что он строил шатающейся пирамидой.       Рука стиснула перо. Кончик ткнулся в бумагу со всей силы, из-за чего буквы на пергаменте выводились грубо и неаккуратно.       В такие моменты тяжело цепляться за себя. Любого себя: прежнего, прошлого. Того, который ещё не возродился из пепла (и, возможно, уже никогда не возродится, станет тем, что оставил от себя смертоносный пожар, после которого не вырастет больше ничего).       За последние пару недель это почти привычно. Почти.       — Кар!       Каз стиснул челюсть до пульсации где-то под щекой.       Он недоволен. Действительно недоволен.       Всем вокруг: людьми, однообразием в бытовании.       Отсутствием всякой интерпретации душевного покоя, которым некогда подразумевалась месть Роллинсу за фатальный обман и кончину Джорди, как и всякого смысла его существования, если исключить то, что под его железной дланью выживало это аморфное подобие бандитской группировки.       Тем, что это тело возненавидело любые звуки, которые издавало обедневшее на краски мироздание.       И воронами. Чёртовы вороны.       — Кар!       Перо с треском разломилось. Зацепилось за пергамент.       Около последней буквы образовалась чернильная клякса.       Каз резко развернулся, разгневанно воззрившись на ворона, усевшегося на подоконник так, как будто его приглашали сюда. Не выдержав, он торопливо снял ботинок и с гулким «кыш!» швырнул им в незваного гостя. Ботинок окончил полёт, впечатавшись в шаткую древесину и спугнув бегло отлетевшую пташку, но не успел Каз порадоваться маленькой победе, как нутро его заледенело: ваза с геранью опасно качнулась.       Только он вскочил с места, дабы побежать и предотвратить нежелательный исход, как та, перевернувшись, выпала с окна.       — Нет! — воскликнул Каз, но ответный дребезг разбившегося стекла служил ехидным победоносным «да».       Не теряя времени, он метнулся к лестнице, ринулся вниз, несмотря на спазмы в ноге и непонимающие взгляды Отбросов, отдыхавших на первом этаже Клёпки. Были ли снаружи люди, мог бы кто-то застать его таким, Каз не знал, как и не хотел забивать голову сторонними мыслями.       Герань раскинулась то на буграх земли, то на останках разбитой вазы. Песок разметался, осел в разных сторонах, а порыв ветра едва не подхватил и не унёс цветок, не успей Каз вовремя собрать их всех воедино трясущимися руками. Не успей он прикоснуться, будто собирал останки от кого-то очень важного, поднял и прижал к себе, будто это не цветы вовсе, а чей-то почти-труп, кто-то живой и неживой одновременно.       «Что я натворил?» — полубезумно, надрывно, с тем распирающим чувством вины, которого он давно не ведал.       И это убивало. Не физически, и Казу впору бы украдкой добавить «к сожалению».       Следить за геранью было единственным его поручением, и только что он феерично сбросил её с окна.       На любой другой цветок — да даже будь это та же герань, но всё же другая — Каз бы и не оглянулся, решив, что кто-то из прохожих да подберёт, продаст за деньги, которых те не стоили, но сейчас его преследовало чувство, словно он совершил предательство.       И что предал он вовсе не чужого человека.

* * *

      В Кеттердаме Инеж пробыла недолго. На следующий день Каз — не самолично; отправил для этого Роддера — связался с её экипажем, чтобы те забрали капитана с собой и похоронили в её родных краях. Кольцо — точно так же, как и банде — велел с неё не снимать.       Месяцами позже, взирая на посаженную в глиняный горшок герань, Каз задумался об этом глубже. В детстве он пару раз приходил на могилу матери, которую едва помнил (кажется, она умерла от проблем с сердцем, но Джорди по детской глупости сболтнул, что возникли сложности после вторых родов). К отцу он так ни разу и не пошёл, сбрасывая на то, что не появилось возможности, — со дня его смерти, как никак, Каз больше не возвращался в родную деревню — а у брата даже могилы своей не было, чтобы прийти поплакаться, излить душу и вспомнить былое.       Но у Инеж это было. Её он — всё ещё — помнил, поэтому спустя почти полгода обязан был хоть раз навестить.       Каз провёл пальцами по бумажно шуршащим лепесткам, точно одним трепетным касанием извиняясь за всё, что сделал, за все вещи, за которые просил прощения или забыл о том напрочь, посчитав, что она сама забудет и простит. К покойникам зачастую принято приходить не с пустыми руками, а он… что он ей принесёт? Он мог бы прийти с букетом цветов, но это будет тошнотворно-банально (и не столько потому, что этих цветов Инеж принесли предостаточно те, кто успел прийти к ней до него). Он мог положить её кинжалы, которые она, не то шутя, не то говоря так всерьёз, именовала его подарками (и Казу то не нравилось, серьёзно то, или нет: он мог подарить ей больше кучи ножей), но ей они не только больше не понадобятся, а какой-нибудь филя умудрится украсть их и присвоить себе.       Каз замер. Пальцы методично и мягко погладили алую листву: он, помнится, когда-то так же мягко перебирал её волосы, пока она делала вид, что очень задумчиво читала какую-то книгу и совершенно не обращала на него внимания.       — Я отдам тебе свои перчатки, — наконец-то вырвалось с него.       И это было впервые, когда он заговорил с ней.       Перчатки лежали неподалёку, теперь прислуживая ему обыкновенным аксессуаром, а не бронёй. Будет символично положить ей на могилу то, от чего она в своё время его избавила. Сказать «прощай» той части прошлого, которое рвало нутро. Дать ей оберегать что-то взамен на то, что он будет заботиться о герани. О ней.       Он позволит Джесперу и Уайлену — глупо было сомневаться, что они тоже захотят отправиться с ним — подойти к ней первыми, подождёт, пока они закончат, и отгонит, чтобы остаться с ней наедине. Чтобы уложить перчатки и попрощаться. Не навсегда, вестимо: он будет возвращаться, чтобы после заставить себя уйти.       Каз медленно встал и надел завалявшуюся шляпу. Новую (заказанную уже не ею, на всякое его сказанное между слов «и шляпу мне заказать не забудь» терпеливо ожидающую вежливого «пожалуйста»). У порога он остановился, а далее, подумав немного, обернулся через плечо: герань так и стояла на том месте, как компаньон, который будет ждать его. Будет тем, кто останется на этом чердаке, кто скрасит его одинокие часы, когда он вернётся сюда снова.       Выждав, Каз закрыл дверь.       У Пятой Гавани его ждал корабль в Равку.