Нежнее стать

Марка однажды спросили, ради чего он согласился бы пожертвовать своей жизнью, не раздумывая, и он тогда, будучи под градусом из-за выпитого огневиски, немного помолчав, ответил — «ради спасения». Спустя пять лет пришлось добавить «не своего». Он никогда не был альтруистом. Он не причинял вреда окружающим людям, но и не считал себя обязанным быть для всех помощником, в нем на благодатной почве росли равнодушие и оправданный эгоизм, и его все это совершенно не волновало, ведь мир сам предоставлял более весомые причины для беспокойств и траты нервов, однако война заставила пересмотреть собственные взгляды и научиться принимать каждый удар так, словно на своем горбу можно было не просто протащить крест, но и вывести с поля боя всех, кто был дорог. Так, разумеется, не получилось. Вернее, не сразу. Когда в его дом заявился Темный Лорд, Марк понял — игра теперь по чужим правилам. Он больше не был ведущим, и коффл из его рук перешёл в руки соперников (даже несмотря коленопреклонение, он не обманывался и понимал — такая идеология не для него), а значит, у него был один выход — признать поражение и согласиться на продиктованные ему условия. Это не было выбором, поскольку отказ был бы чреват казнью семьи, и Марк знал это, потому и не спрашивал, интересует ли кого-то вообще его мнение. И ему было безумно, до абсурдного смешно, когда у него полюбопытствовали, искренне ли его желание стать одним из приближенных. Это случилось в тот день, когда Темный Лорд, уже заперев в одной из своих тюрем все семейство Маркулов, призвал его в подземелья на посвящение. Марк явился сразу, как только ему дали знать, что пора, аппарировался на окраину Лондона, откуда его под лёгким Конфундусом, чтобы он не сумел запомнить дорогу, сопроводили до точки назначения, где Темный Лорд, сидя на своем троне (кто-то говорил, что тот был сделан из костей магглорожденных, но это было скорее все же байкой, чем правдой), ждал его. Марк, пересилив гордость, упрямство и отвращение, опустился перед ним на колени. — Вы звали меня, мой Лорд? — Сегодня ты будешь посвящен в таинство, — отозвался Мирон, взмахом руки приказав ему поднять голову, — Ты ведь готов к этому, не так ли? Марк был готов убить ублюдка, пока ещё метка не появилась на его руке и не сделала его вещью, был готов взорвать подземелья вместе с собой и всеми, кто в них был, чтобы едва начавшаяся война подошла к концу, был готов продать душу, лишь бы не становиться рабом маниакального психопата, решившего, что его идеология жизнеспособна, но ничего из этого не сделал. В нем зрел не страх умереть, странно было бояться смерти, когда на другой чаше весов лежала служба монстру, в нем бунтовал долг. Он был обязан позаботиться о семье, а если бы он погиб, их бы ждала незавидная участь, потому он не предпринял попытки сбежать или применить одно из Непростительных, а только лишь кивнул. — Я готов, мой Лорд. — Славно, — заключил Мирон, потянув к нему свою костлявую ладонь, — Я всегда знал, что ты умный мальчик. Скинув с себя мантию, Марк закрутил рукав рубашки, оголил предплечье левой руки и протянул ее Мирону. Тот схватился за нее стальной хваткой, будто хотел вырвать, надавил кончиком палочки на вену и стал шептать заклинание, этиология которого Марку едва ли была знакома, потому что с настолько темной магией он никогда не имел дела. Наверное, потому, когда на коже стала появляться метка, ему стало невыносимо больно, и он титановым усилием подавил в груди отчаянный вопль, зажмурившись так, что запульсировало в висках. Их тоже пронзило яркой вспышкой боли спустя несколько секунд, и Марк, не справившись, коротко простонал сквозь зубы, вырвав запястье из крепкой хватки, после чего рухнул на спину, прижав руку к груди. Когда он опомнился от боли и снова сел на колени, он увидел, что на его предплечье появилась Черная метка. У него теперь было клеймо, а он сам был рабом, о чем ему любезно напомнили. — Теперь ты один из нас, мой милый друг, — вкрадчиво прошептал Мирон, посмотрев ему в глаза, — Не подведи меня, я очень на тебя рассчитываю. Сжав губы, Марк прилежно кивнул. Его захлестнуло ненавистью к своему новому хозяину так сильно, что он решил для себя — он умрет, но не даст этому монстру подчинить его себе. Любой приказ, разумеется, нужно будет выполнить, чтобы не пострадала семья, но сломить свою волю Марк не позволит. Его гордость уже была растоптана, а свобода — отнята, однако отдавать ещё и душу он не намеревался. Он собирался спасти ее любой ценой и даже ценой собственной жизни. И он спас. Не душу, вовсе нет. Та через год войны запятналась, обмылась чужой кровью так, что ее уже было не очистить, она погрязла во мраке, насилии и боли, она стала подобием прежней версии, и от нее осталось лишь название, потому что Марк не тешил себя пустыми надеждами и знал — он чудовище. Даже если он не хотел творить зла, он все равно не мог избежать очевидных последствий после такого количества темной магии, прошедшей через него, потому он по праву считал себя монстром, и единственным, что позволяло ему называть себя человеком, были его чувства. Было его сердце, которое он как раз и спас вместо души, ведь последнюю было уже не вызволить из лап Темного Лорда, о чем сам Марк уже не мог сожалеть, ведь иного выхода, кроме как умереть, у него уже не было вовсе. Но он жил. Жил не во имя, а вопреки, жил назло, жил против воли, своей и чужой, жил наперегонки, жил, потому что знал — даже когда смерть, словно старая подруга, уведет его за собой, от него останется кое-что, если он сумеет обмануть судьбу. Если он сумеет обмануть и саму смерть тоже. А чтобы обвести ее вокруг пальца, ему требовалось лишь одно — заставить выжить свои чувства. Заставить выжить свою любовь. Марк тащил ее на том же горбу, где были крест и те, кого он выводил с поля боя, он тащил ее через войну, через пытки Круциатусом, через страхи, мольбы, убийства невинных, через отчаяние и боль, через самые темные ночи и самые тяжёлые часы до рассвета, он нес ее в груди, как последний источник света, и знал, что однажды она его и погубит, но не мог отказаться от нее и даже не пытался сделать этого. Он жертвовал всем ради этой любви и не был вовсе уверен, что такой обмен равноценен, но не гнался за выгодой по той простой причине, что ему уже ничего и не было нужно. У него была одна цель — спасти хоть что-то из того, ради чего он шел по пути лишений, чтобы мучения не были напрасны. Но вот незадача — спасенной его любовь быть не хотела. У нее, черт возьми, было свое мнение, свой долг и своя трагедия, которые не давали и минимальной гарантии на выживание. И Марк умирал каждый раз, когда понимал, что ничего не может с этим поделать. — Я могу тебя спасти, — упрямо повторил он, вцепившись руками до боли в чужие плечи, и было так невыносимо страшно знать, что последует отказ, который нечем будет крыть. На дворе стояла осень, год прошел с первой битвы в центре Англии, и конца пока не предвиделось вовсе, — Уезжай, пока не поздно. Мы подделаем тебе документы, создадим новую личность. Все будут думать, что ты мертв, я подстрою твою смерть и возьму на себя ответственность за нее. Никто не будет знать, где ты и что с тобой произошло. В Вене ты начнёшь все заново, слышишь? И никакой войны в твоей жизни больше не будет. — Я не могу, — просто ответил ему Назар, — Я не прощу себе, если сбегу. Так нельзя, и я так не поступлю. Я либо умру на этой войне, либо сделаю все, чтобы она закончилась. Марк сжал губы в тонкую линию и тяжело сглотнул. Его сердце было готово погибнуть на войне, в которой в конечном итоге не будет проигравших и победивших, потому что количество потерь все равно не забудется под звуки триумфа одной из сторон, и это было по-настоящему больно. Любить было больно до крика, до отчаяния, до ужаса, поселившегося под ребрами и в каждой клетке тела, любить было невыносимо страшно, но не любить не получалось вовсе, и Марк любил до лихорадочно трясущихся рук, однако ничего не мог исправить. Любых его жертв не было достаточно, чтобы спасти свою любовь, чтобы спасти Назара, и это было пыткой похлеще ежедневного Круциатуса, к которому уже чуть ли не выработался иммунитет, в то время как от собственных чувств не было ни избавления, ни лекарства. Потому Марк выбирал давать им хотя бы выход. Он поцеловал Назара, обняв за спину, и губы у того были со вкусом безнадеги и сырой земли, в которой их обоих в итоге похоронят. От него самого пахло кровью, кровью всех тех жертв, которые они принесли и которые определенно были напрасны, потому что, невзирая на все усилия и страдания, они оба все ещё были в клетке, помещенные в ринг для боёв без правил по разные стороны баррикад. Они вроде как были врагами, но белой была футболка Назара, белой была кожа Марка, белым был флаг между ними, потому в терновом гнезде войны все же было место миру хотя бы между ними. Марк знал, что так не будет вечно, что рано или поздно они столкнутся на поле боя, он осознавал это и ждал, когда ему подвернется случай заставить принять его условия. С точки зрения морали такое желание не было правильным и честным, но на войне вообще не было ничего правильного и честного, потому причинять благо против воли было не так чудовищно, как причинять боль. Хоть по модулю эти два действия и были одинаковы, итог обещал быть разным, и Марк набирался терпения и осторожно готовился к тому, после чего мог позволить себе все и даже больше. Он готовился спасти Назара, потому что семью вызволить уже не мог, а вот его — вполне. И удача повернулась к нему лицом. Сложно было назвать удачей мучительное ожидание вестей после битвы в Уилтшире, две пытки Круциатусом от Темного Лорда, обращение проклятия, пойманного по неосторожности, и лихорадку, но когда Назар вышел на связь и попросил вызволить Федора из плена, Марк понял — вот он шанс. Вот она возможность вынести за скобки переменную, что делала его уязвимым, спасти, сохранить жизнь, подарить путевку туда, где не было войны и риска, вот она гарантия — чему-то уцелеть суждено. И он озвучил свои условия, грубо, сухо и черство, зная заранее, что ими причиняет ещё большую боль, но не имея и призрачной надежды иным способом добиться желаемого. Назар, что было внезапно, согласился. — Если ты дашь мне хотя бы полмесяца, чтобы завершить некоторые дела, то я согласен покинуть Англию взамен на то, что ты вернёшь мне Федю, — сказал он. Марк покачал головой. — Два дня, — отозвался он, потому срок, озвученный Назаром, был немыслимо большой, и оттягивать настолько было нельзя. — Две недели, — заупрямился тот. — Сойдёмся на одной, — сдался Марк. — И живом Феде. Марк усмехнулся и пожал чужую ладонь, а затем потянул Назара к себе за нее, обнял его так, что затрещали собственные не один раз переломанные ребра, и ему стало омерзительно страшно от мысли, что все, что у них осталось — это одна ночь и одно утро. Такой мизерный срок, у них был только он, всего несколько часов, после чего они, наверное, уже никогда не увидятся, но это было правильно, это была гарантия на жизнь для кого-то из них, и Марк был рад, что этим кем-то был не он. Он был монстром и чудовищем, искупавшимся с ног до головы в крови невинных, он функционировал лишь на жестокости и ярости, его топливом была боль, потому ему не светило уже ничего хорошего, в то время как у Назара ещё был шанс на что-то чистое и правильное. У него был шанс начать заново, и ради этого шанса Марк был готов отдать ошмётки свой жалкой души, ведь душа ему не была нужна, а вот сердце — очень даже. И он подносил к алтарю огромные жертвы, чтобы свое сердце хоть как-то спасти. Сердце его обмануло. Назар не уехал и не сбежал, не выполнил ни одной договоренности, не сдержал ни одного обещания. Он проник в Мунго и, убив Охру, сделал себя главной мишенью Темного Лорда, снова примерив на себя амплуа надежды магического мира и подтвердив тот факт, что и на нем было клеймо — клеймо героя. И оно не отдиралось, как не отдиралось клеймо убийцы, потому Марк злился, что он, поставив на кон все, загнал себя в тупик, похоронив вместе с надеждой ещё и отца. А ещё он знал, что Назар погибнет в дуэли с Темным Лордом, он был в этом уверен. Потому он собирался сам уничтожить своего хозяина, но поскольку это невозможно было осуществить, не погубив себя, он позвал Назара, чтобы сказать ему то, что следовало говорить перед смертью. И перед самым прощанием, когда времени уже действительно больше не было, всего за пару секунд до аппарации Марк признался. — Я люблю тебя. Назар не успел ему ничего ответить и исчез. Он не узнал также и того, что скоро не только закончится война, не только сгинет Темный Лорд, он не узнал ещё и того, что скоро умрет сам Марк, ведь жить дальше тот уже не собирался. Его первоначальный план с побегом в Вену не сработал, потому он придумал другой, для него не было разницы, он действовал так, как считал разумным. Не получилось спасти Назара, спрятав его в Европе, получится уберечь его, взяв на себя смелость убить того, кто все и начал. Марк работал по простой схеме: неважно, сколько ему надо было заплатить за спасение своей любви, ему нужно было только знать, что это возможно, а остальное дело характера. Характер у него был. Он сам был соткан уже из стали, тьмы, злобы, власти, грязи, влияния и ужаса, потому как в среде, где он существовал, в той роли, которой его наградили, у него не было и мизерного шанса сохранить в себе что-то светлое и чистое. Даже его любовь была сплетена с ненавистью, потому что первая стала сильнее на оплоте второй, и, сгорая от диаметральности своей сущности, Марк уже не мог надеяться, что однажды ему будет дано что-то другое. Он не мог надеяться, что для него уготован мир, в котором нет места насилию, страху и злобе, потому он и не верил ни в спасение, ни в чудо. Он был реалистом, реальность шептала ему «ты или он», и он выбирал не себя, исходя ещё и из рационального. Марк был отработанным материалом, генералом армии Темного Лорда, Пожирателем смерти, опаснейшим преступником магического мира, Назар — членом Ордена Феникса, аврором Министерства магии, борцом за справедливость и Героем войны. Чья жизнь была ценнее, было ясно, потому Марк не испытывал досады от предполагаемого исхода, зная наверняка, что для него уже все кончено. А потом оказалось, что не все. Во время битвы в Глостершире все развернулось иначе, и Назар, о чудо, сумел убить Темного Лорда. Началась паника, закрутилась суматоха, кто-то бежал, кто-то спасался, кто-то кричал, и всюду были только заклинания, мольбы о помощи и кровь. Марк метался между корчащимися в агонии телами, не понимая, что ему делать теперь, раз уж главный враг магического мира был мертв, а потом Назар схватил его за руку, посмотрел ему в глаза и сказал. — Доверься мне. Назар лгал ему много раз, чаще, чем стоило, Назар заставил его принять тот факт, что за них уже все давно решено, но Марк не воспротивился и позволил увести себя к эпицентру битвы, к пучине взрывов, он позволил увести себя к самой смерти и не прогадал. И тогда он умер. Для всех. Генерал армии Темного Лорда, Пожиратель смерти, опаснейший преступник магического мира умер во время битвы в Глостершире, попав под взрывную волну залпа Экспульсо. Но сам Марк остался жив. После были неминуемые сложности, прощание с семьёй, договоренности с друзьями из Вены, эмиграция, заметание следов, пускание пыли в глаза общественности, но, в конце концов, Марк оказался в Европе, погибший для всего мира и спасённый от казни, и стал ждать Назара в Австрии долгие, мучительные месяцы в одиночестве. Тот приехал в начале весны, поставил чемодан в коридоре и сказал. — Я на совсем. Война была окончена победой Ордена Феникса, Назар был отпущен в долгосрочный отпуск, Марк был фактически мертв, и у них была целая вечность на то, чтобы поднимать белые флаги и учиться жить в мире. У них была целая вечность, чтобы суметь исцелиться после того, как их обоих сломали и собрали по частям обратно, не вставив на место кучу деталей, которые пропали навсегда. Марку в жизни почти все доставалось через боль. Теперь у него был шанс получить что-то через любовь. Он проснулся первый мартовским утром в их спальне, поднял веки, под которыми всего несколько минут назад Лия надрывно кричала, корчась на полу от Круциатуса, и плевалась алой кровью, моргнул несколько раз и повернулся на бок. Рядом с ним безмятежно спал Назар, одна его рука лежала на его животе, в то время как вторая была спрятана под подушку и, вероятно, сжимала по привычке палочку. Это наблюдение ударило сильнее, чем тяжёлый кулак, потому что Марк снова понял, насколько же война повлияла на них, раз они оба всегда ждали момента, когда им вновь придется защищаться. Раз они неосознанно готовились принять удар, даже будучи за тысячи километров от тех мест, где они были вынуждены бороться, но не сумев при этом избавиться от последствий того ужаса, который сломал их обоих. Марк снова понял, что война закончилась там, в Англии, но никуда не ушла из головы. Однако белой была простыня, белыми были шторы, висевшие на окне, белым все ещё был флаг между ними, потому он сказал себе, что здесь, в этом доме, который они оба называют своим, не будет никакой борьбы в помине, и потянул руку к лицу Назара, убирая с его лба волосы. Тот поморщился во сне, почувствовав прикосновение, нахмурился, а затем вздрогнул, резко распахнул глаза и отодвинулся в сторону на пару дюймов. Мышцы на его руке, сжимавшей палочку, напряглись, готовясь достать ее и наслать заклинание, Марк не оставил это незамеченным и тяжело вздохнул. Война была окончена, а вот ее последствия остались и не давали поверить, что хоть где-то они будут в безопасности. — Прости, — тихо сказал Назар, достав все же руку из-под подушки, — Я машинально. Ты в порядке? — Ага, — усмехнулся Марк, — А ты? — Да. Да, конечно. Мне просто снился плохой сон. Марк знал, что это такое — плохие сны. В своих собственных он снова и снова хоронил отца, снова и снова убивал Федора Инсарова, с которым когда-то дружил в Школе, снова и снова смотрел, как Темный Лорд пытал Лию до судорог, после которых она не могла встать сама. Он знал, что это не сны даже, а воспоминания, которые ему остались в награду после пережитого ужаса, но не понимал, как сделать так, чтобы они не мучили разум. Что он понимал, так это то, что на них нельзя зацикливаться, потому он подался ближе, положил ладонь на щеку Назара и, надавив подушечкой большого пальца на родинку, поцеловал его в приоткрытые губы. Во время войны даже эта близость давалась ему только из-за риска умереть, только из-за того, что им обоим нужен был кто-то, только из-за того, что они пытались надышаться перед смертью. Теперь она давалась ему иначе — через любовь и желание, и Марк очень старался поверить, что так бывает. Верилось ему сейчас просто, потому что Назар ответил мгновенно, обнял его за плечи и прижал к себе. Он больше не делал этого в отчаянной попытке запомнить образ, потому что неизвестно, что будет завтра, он больше не касался так, будто прощается навсегда. Он обещал каждым вздохом, что это точно не последний раз, и Марк убеждал себя не бояться, что это всего лишь иллюзия, которая обязательно разобьётся о суровую реальность. Потому что реальность больше была не суровой. Разве что немного. Когда Назар опустил руку на шею и погладил ее кончиками пальцев, задев шрам прямо у сонной артерии, Марк резко отпрянул и шумно втянул воздуха в грудь. Ему не было больно физически, он исцелил свое тело настолько, насколько мог, но ему снова стало страшно, что и это точно не навсегда. Он снова подумал о том, что однажды Назару, который вообще-то прошел войну на стороне победителей и прославился, как герой, захочется чего-то чистого и цельного. Что ему однажды станет нужно что-то, что не будет запятнано болью и тьмой, а Марк не сможет это что-то дать, потому что он и был тьмой. Он был яростью, злобой, грязью, он был воплощением ужаса и всадником смерти, потому не мог даже надеяться на то, что в нем достаточно света, чтобы удержать Назара рядом. Чтобы Назар принял его протащенную через горе и отчаяние любовь, которая порой делала только хуже, ведь она невольно сплелась с ненавистью и стала не совсем нормальной и уж точно не такой, какой должна была быть с точки зрения красоты и безопасности. Марк испугался в который раз, что тот, кем он стал, в условиях мира не так уж и нужен, и заочно смирился с мыслью, что ему не следует забывать, что не все худшее позади. Но Назар уверил его в обратном одной короткой фразой. — Я люблю тебя, — тихо сказал он, не растрачивая слов на долгие объяснения, почему он все ещё был здесь, черт возьми, если он мог не прятаться от мира и быть свободным, — И я хочу прожить с тобой всю свою оставшуюся жизнь. Марку его сердце часто говорило ложь, но сейчас он ему поверил, не требуя никаких гарантий и аргументов, коротко кивнул и позволил снова обнять себя. Он сказал себе — «ты ведь был готов ставить на кон все, зная, что пути обратно не будет, так не бойся и сейчас ставить все, ведь теперь тебе уже действительно нечего терять» и расслабился. Мысленно, разумеется. Потому что в теле возникло приятное напряжение, разогнавшее кровь по сосудам, Марк откинул в сторону одеяло и навис над Назаром, внимательно разглядывая его с головы до ног. Раньше это было нужно тоже, чтобы запомнить, чтобы забыться, чтобы ещё немного оттянуть момент расставания, за которым встречи могло и не последовать, но сейчас это было нужно иначе. Сейчас Марк просто хотел свою огромную, больную, звериную любовь выпустить из себя всеми способами, включая физические, чтобы чувствовать её ещё сильнее и на всех уровнях, которые ему были доступны. Потому он целовал Назара в распахнутый рот, считал пальцами многочисленные шрамы на его теле, извиняясь мысленно за каждый, хоть и не был виноват полностью в их появлении, медленно и долго растягивал его, позволяя царапать свою покрытую полосами от Сектумсемпры спину, и пытался любить так, как ему правда хотелось: осторожно, без боли, без спешки и привкуса, что это в последний раз. Марк двигался внутри Назара, слизывая с его губ шумные вздохи, не закрывал глаза и разрешал себе верить, что это у него точно не отнимут. У него забрали все человечное, сделав из него монстра, его отца и почти всех его друзей убили, его свободу, честное имя и даже право на выбор растоптали, как мусор, но сердце ему оставили. Сердце смотрело на него снизу вверх, дорожало и дышало часто-часто, сжимая пальцы на плечах. — Не останавливайся. И Марк не останавливался. Он сбивался с темпа, возвращался к нему, сипло втягивал воздух и запах Назара, накрывал его собой, в сентиментальном жесте переплетал их пальцы и, к сожалению, по привычке торопился. Как раньше, в квартире на Стратфорде, когда он был вынужден вечно спешить, ведь не было ни времени, ни возможности позволить себе прожить момент, и вроде сейчас все было иначе, но принять всецело это не получалось. Однако на дворе была весна, уже теплело, утро случалось в окно, стучало сердце Марка, говоря ему «живи, живи, живи», и он жил, а не существовал, пока его не вышибло из реальности и перед глазами не полетели цветные пятна, рассыпавшие мир на осколки. Когда картинка вновь приобрела ясность, Марк проговорил тихо «Тергео», даже не используя палочки, лег снова на кровать и посмотрел на Назара. Тот улыбался. — Ты в порядке? — спросил он, погладив костяшками ладони по щеке. — В полном, — отозвался Марк, поймав его руку и коснувшись ее губами, — А ты? — Конечно, — заверил его Назар, продвинувшись ближе, — Давай полежим ещё немного? А потом я сделаю нам кофе и какой-нибудь завтрак. — Давай. Новая жизнь казалась Марку странной. Он привык к тому, что ему нужно постоянно куда-то бежать, что-то делать, мчаться через весь Лондон, выполнять чужие приказы, проводить допросы, пытки, расследования, что он должен быть в нескольких местах одновременно и при всем при этом не забывать продумывать планы отступления и добывать информацию. Теперь ему можно было лежать в постели до обеда, носить маггловскую одежду, варить кофе, играть в шахматы, банально заниматься чем-то совершенно несерьёзным и не ставящим на кон чью-то жизнь. Он больше не был генералом армии Темного Лорда, смерть которого могла устроить и устроила в итоге такой ажиотаж, что положение всех Пожирателей смерти стало уязвимым, он был Марком, самим собой, и у него была хоть какая-то свобода действий и выбора. А ещё у него был Назар. И они вместе привыкали к новым реалиям. Это было сложно. Когда-то давно, ещё до того, как Темный Лорд решил устроить геноцид, воспользовавшись поддержкой тех, кто не смог принять новый закон о положении магглорожденных волшебников и ведьм, они оба жили обычную жизнь в тех условиях, которые были им знакомы. Назар работал аврором и постоянно был на миссиях, обеспечивая порядок в магическом обществе, Марк занимал должность чиновника в Министерстве и был одним из тех, кто поддерживал сотрудничество с другими странами. Они существовали в системе координат друг друга, но с переменным успехом, крайне болезненно и совершенно нестабильно, потому что им обоим не хватало решимости и смелости признать, что это у них навсегда, однако теперь их судьбы вроде как были связаны, и этот факт нужно было как-то осознать. Нужно было как-то влиться в тот мир, где им можно было быть вместе, не на расстоянии вытянутой руки, а в дюйме друг от друга, и у Марка, говоря откровенно, поначалу получалось плохо. В первую очередь это было связано с тем, что он не мог избавиться от мыслей, что он, черт возьми, натворил. Как-то раз, приняв ванную, он обмотал пояс полотенцем, подошёл к зеркалу, встал напротив и, взглянув на свое отражение, криво усмехнулся. На него смотрел светловолосый, вполне молодой, хороший собой волшебник, имеющий аристократичные черты лица, бледноватую кожу и прямой нос, но на деле это был последний ублюдок, на совести которого было огромное количество смертей. Марк, глядя себе в глаза, вспомнил, как впервые по приказу Темного Лорда применил Непростительное к одной магглорожденной ведьме, как пытал Круциатусом попавшего в плен Вову Сорокина, с которым учился на одном факультете, как убил маленькую девочку в Бромптоне, чтобы закончить ее мучения и не дать ей стать жертвой экспериментов Спиридонова. Он почти наяву услышал крики о помощи, отчаянные рыдания и звуки ломающихся костей, его замутило, и он отшатнулся назад, ужаснувшись самому себе. Быть может, его и оставили без выбора, но тот, кого он из себя сделал, не имел права ни на какое спасение. Он был виновен в огромном количестве преступлений, его имя до сих пор вызывало страх у людей (об этом он знал из разговоров, которые слышал в магическом квартале Вены), и об его жестокости слагали легенды, сравнимые с байками о Темном Лорде и его любви украшать черепами врагов свой трон в подземельях, потому сложно было представить, что ему вообще нужно было сделать, чтобы хотя бы объяснить свои поступки, раз уж оправдать их было невозможно. Но им не было ни оправдания, ни объяснения, ни тем более прощения. Марк сломал столько судеб, что за его ошибки платить должны были несколько поколений его потомков, и это заставило его подумать, что, возможно, позволить казнить себя было бы правильно. Было бы во всяком случае справедливо по отношению к тем, кто потерял близких и родных из-за его действий и решений. Во время войны он не размышлял об этом, у него не было на это сил, да и все его ресурсы были крайне ограничены, чтобы тратить их ещё и на рефлексию, но теперь, когда опасности как таковой уже не было, Марк вдруг стал понимать, что его помилование не было заслужено. Это осознание ударило под дых, он попятился назад, все больше поражаясь, кем он, черт возьми, стал, и уткнулся поясницей в бортик ванной. Его замутило сильнее от того, что он увидел совершенно чистую кожу на левом предплечье, и он осел на пол неподъёмным грузом, какой лежал в его груди в том месте, где должна была быть душа. Но души не было, ее Марк разменял на выживание среди змей и таких же как он отморозков, потому ему стало ещё хуже, и он уронил голову на колени, заходясь в глухих рыданиях. В последний раз он плакал, когда похоронил отца. Больше он себе такого ни разу не позволял за всю свою омерзительную службу Темному Лорду, даже когда убил беременную ведьму в Сассексе. В таком состоянии Назар и нашел его. Он окликнул его из коридора, не дождавшись ответа, сам снял запирающее заклинание с двери и зашёл в ванную. Когда он увидел Марка, сидящего на полу, он на секунду застыл, а затем тут же оказался рядом и обнял за плечи. — Что с тобой? — обеспокоенно спросил он, — Что случилось? Ты в порядке? — Сдай меня властям, — процедил сквозь зубы Марк, стирая с лица злые слезы, вызванные отвращением к самому себе, — Сделай так, чтобы меня наказали по всей строгости закона. Я должен быть казнён за все, что я сотворил. Назар не сразу нашелся с ответом. Он посмотрел с примесью тревоги и сожаления, крепче обнял за плечи и, зарывшись носом во влажные волосы Марка на макушке, тяжело сглотнул. — Ты сделал все это против своей воли. — Но все же сделал, — сказал Марк, — И я должен заплатить за это. Жизнь после войны не была радужной от слова совсем. Вместо радости, вызванной окончанием кошмара, было чудовищное сожаление о содеянном и неизбежное осознание, сколько вообще было допустимо непозволительного. Марка ломало и швыряло, словно парусник в открытом море, его тошнило от самого себя, и это было отвратительно — понимать, сколько зла он принес на землю. Сколько всего могло не произойти, если бы он рискнул убить Темного Лорда, если бы он пошел против и не стал выполнять приказов. Но он не убивал, он не шел, он выполнял, он плодил боль с невероятной скоростью, поселяя в сердцах людей страх и отчаяние. Весь его путь был выстлан на чужих костях, и ему было плевать на это там, где не было места надежде и свету, но сейчас ему было сложно даже смотреть на самого себя, понимая, за что он нес ответственность. Он совершил преступление не против магического мира, а против человечества, потому что позволил слепить из себя раба режима и отморозка. И ему не было прощения. Ни от других, ни от самого себя. — Ты уже заплатил за все, — заявил Назар, отстранившись, — Ты отдал больше, чем мог себе позволить, поэтому не казни себя. В этом нет смысла. — Ты бы говорил мне это, если бы я убил твою маму? — полюбопытствовал Марк, откинув голову назад и уткнувшись затылком в бортик ванной, — Если бы я убил Федора или Андрея? Ты бы простил мне их смерть? Взгляд Назара изменился, потемнел, и Марк невесело усмехнулся, поняв, какой был ответ. Его спасал лишь тот факт, что он не убил кого-то из близких людей, в противном случае его бы возненавидели и отбраковали, и это, справедливости ради, было бы разумно. Потому что он сам себя был вполне готов наказать за все те грехи, которые отмолить не вышло бы даже за сотни тысяч лет, ведь некоторым поступкам не было прощения. И Назар сказал об этом, но как-то по-своему. — Если бы ты убил кого-то из моих близких, я бы вряд ли смог простить тебе это, — признался он, — Но я бы не перестал тебя любить. — Тебе так нравится любить чудовище? — карикатурно рассмеялся Марк, — Фанатеешь по больным ублюдкам? — Ты не чудовище, — покачал головой Назар, — Ты просто сломан, как и мы все. Но у тебя есть шанс исцелиться, если ты позволишь мне помочь. — Такое не лечится. — Я готов доказать обратное. Марк зажмурился и сипло втянул воздух. Его душила вина, душила боль, и он не мог отрицать, что действительно был сломан. Пока Назара не было в Вене, это осознание удавалось успешно игнорировать, но он приехал, чистый, светлый, целый, незапачканный, почти святой, и, смотря на него, Марк больше не смел отрицать того факта, что вся его личность была отныне и навсегда соткана из того, чем он помышлял на войне. Что он состоял из ненависти, жестокости, насилия, ужаса и греха, и все то, благодаря чему он выстоял в Англии, сейчас было омерзительным и недопустимым. Он принес в новую жизнь старого себя, и пусть более никого не убивал и пытал, ему нельзя было забывать, за что он был ответственен. — Доверься мне, — внезапно сказал Назар, как это уже было в Глостершире в день финальной битвы, — Я тебе помогу. Марк поднял веки, с трудом сдержал слезы, когда увидел в глазах напротив собачью верность, что каждый раз вставала ему костью к глотке, и решил, что раз у него все равно не было иных вариантов, то пусть будет, что будет. Потому он протянул ладонь в знак доверия, и Назар, поймав ее, крепко сжал, будто обещая, что он и правда поможет исцелиться от ожогов. Он помог. Лекарство всегда действовало на возбудитель заболевания, лишь потому что имело противоположную природу, и работало здесь не чудо, а зеркальная сила. Холод вытеснялся теплом, тьма расступалась от света, шум сменялся тишиной, и в случае Марка все было точно так же. Его звериную жесткость, которую он взращивал в себе по приказу Темного Лорда, Назар нивелировал заботой. Он показывал, что нет зла в том, чтобы нежнее стать. Любовь Марком воспринималась как испытание, как рычаг давления, как слабость. Даже не сама любовь, а то, что она поселяла внутри, что взращивала на благодатной почве, что возводила из себя. Те светлые чувства, которые она несла за собой, делали уязвимее, а поскольку Марку нельзя было иметь незащищённых мест, он любил очень специфично и отсекал все проявления любви, которые не несли за собой полезных функций. Он мог подорвать к чертям собачьим больницу Святого Мунго и вызволить из нее пленных, мог организовать побег в Европу, мог предоставить секретную информацию, мог убить тех, кто посмел причинить боль, мог взять на себя всю вину и получить двойную порцию Круциатуса за кого-то из тех, кто был ему дорог. Четко, сухо, сугубо по делу, без лишних эмоций и слов. Объективно. Безопасно. Поступками. Оказалось, что бывает иначе. Что форм у любви много, и вовсе необязательно умирать за нее, ведь порой достаточно мелочей, чтобы верить — ты важен и ценен. Что любовь может расти не из ненависти и строиться не на фундаменте отчаяния, вызванного отсутствием шанса на спасение, а существовать на чем-то более мягком. Что она подразумевает под собой не только готовность отдать все, найти еще, и отдать снова, но и умение принимать в ответ. Марк знал это когда-то, во всяком случае тогда, в прошлой жизни, в которой он, напившись в Сохо и оказавшись совершенно пьяным в номере первого попавшегося на пути маггловского отеля, вымотал Назара настолько, что тот, не сумев встать с кровати, посмотрел на него, курящего в окно, и признался в любви. Просто, без двойных смыслов, не ведя никакую игру, не преследуя никаких целей. Не совсем трезво, но все же искренне, и Марк поверил ему, не ставя под сомнение прозвучавшие слова. Он не ответил сразу, а выкинул окурок в пепельницу, сполз с подоконника обратно в постель, улёгся рядом и, притянув лицо Назара за затылок ближе к себе, улыбнулся. — Я тебя тоже, — сказал он тогда. Ему не было страшно, потому что эти слова не подписывали ему смертный приговор и вообще мало что значили, потому что он знал — наступит утро, они выйдут из отеля с разницей в полчаса и разбегутся по сторонам, потому что не умели существовать как одно целое, а только лишь стихийно сталкивались и снова оказывались в одной постели, видя в ней разные сны. Поэтому Марк не боялся признания, ни своего, ни чужого, он даже был немного эгоистично рад ему, и из него комьями повалила ласка, которой суждено было вырваться всего на одну ночь. Он тогда любил Назара не из отчаяния, не из страха потерять, не из животной ненависти ко всему, что могло убить, он любил его проще, мягче, легче, и не думал о том, как ему это вообще удавалось. Потому что он действовал не из рационального, он просто был, просто жил, просто целовал везде, куда мог добраться, и не прикладывал усилий, чтобы быть чуть более счастливым и спокойным, чем обычно, человеком. А потом Темный Лорд пришел в его дом, бросил его семью в тюрьму, сделал его Пожирателем смерти, и Марк стал видеть зло в том, чтобы быть нежнее. Назар же напоминал ему о том, что никакого зла в этом не было вовсе. Он был поразительно… Обычным. И делал он совершенно обычные вещи, как, например, когда варил кофе по утрам, точно зная, что сахар добавлять не нужно, приносил свежие газеты, темы в которых были посвящены горячо любимому квиддичу, просил надевать плащ, прежде чем выйти на улицу, и убавлял звук радио, чтобы не потревожить чужой покой. Как когда он недовольно морщил нос из-за запаха сигарет, но не возмущался и не ворчал, а даже сам целовал в пропитанные насквозь табаком губы; замечал любые изменения в настроении и предлагал поговорить; уходя из дома, обязательно накладывал охранные чары на дверь, используя даже, черт, магию крови, которая отнимала колоссальное количество сил, но была самым эффективным методом защиты. Назар не делал ничего нового или сверхъестественного, он просто был и показывал, что забота не являлась слабостью. Он проявлял свою любовь (которая была абсолютно точно безусловной, потому что любить человека, убившего тысячи людей, с точки зрения здравого смысла было безумием) простыми методами, без жертв, и Марк учился у него тому же. Быть вернее, он вспоминал, что так было можно, и старался вдолбить в свою голову простую истину — он заслужил ответные чувства, даже если спасение с помилованием достались ему ни за что. И ему, великий Салазар, удавалось. Шаг за шагом. Это началось в апреле. Он уснул после обеда, потому что плохо спал ночью, а когда проснулся, последовал на запах еды в сторону кухни, где Назар, слушая радио, возился над плитой. Его палочка бесхозно валялась на подоконнике, пока он сам в то время помешивал кипящую воду, в которой варилась паста, и постоянно заглядывал в книгу рецептов. Марк, неловко потоптавшись на пороге, бесшумно все же подошёл ближе и, не задумываясь, обнял его со спины, уткнувшись носом в его плечо. Назар даже не глазом не моргнул, только повернул голову и спросил. — Все хорошо? — Да, — кивнул Марк, направив взгляд вниз. Он заметил, что Назар стоял босиком на холодной плитке, нахмурился и, сконцентрировавшись, пробормотал, — Калифьебо. Назар вздрогнул от неожиданности, пошевелил пальцами босых ног, будто пытаясь понять, почему ему вдруг перестало быть холодно, и застыл. Из оцепенения он вышел довольно быстро, ему хватило несколько секунд, по истечении которых он внимательно посмотрел на Марка и поцеловал его в висок. — Спасибо, — сказал он, убавляя огонь под кастрюлей, — Когда-нибудь я научусь использовать заклинания невербально. — Или надевать носки, — проворчал Марк, — Не забывай, здесь пока ещё холодно по ночам. Эти его слова Назар никак не прокомментировал, но взгляд его говорил больше, чем он сам мог бы сказать. Марк же не сразу даже понял, что только что случилось, а когда осознал, момент на то, чтобы удивиться самому себе, был упущен. Зато был пойман, когда он обнаружил себя утром на кухне, разливающего по маленьким склянками приготовленное заранее успокаивающее зелье. Марк, лишь закупорив последнюю, лишь отнеся ее в спальню и поставив ее на тумбочку со стороны спящего Назара, лишь выйдя в коридор, резко вскинул голову и растерялся, когда до него снизошло понимание, чем он только что занимался. А занимался он тем, что подкладывал успокаивающее зелье, о чем его никто не просил, но что он сделал сам, потому что знал — Назар вполне вероятно проснется от кошмара и будет нуждаться в том, чтобы немного заземлиться. И подобные явления росли, как снежный ком, и Марк их совершенно не контролировал, а просто поддавался им, как чему-то естественному. Он учился заново жить, как нормальный человек, и пусть всё ещё сгорал от вины за все свои поступки, так или иначе старался не зацикливаться на больном прошлом. Оно, конечно, едва ли ослабило хватку на горле, но дышать все равно было легче, потому что не существовало больше риска снова оказаться там, в мундире, с меткой на руке, на поле боя, среди кучи трупов бывших друзей и коллег. Марк знал, что не станет тем собой, который был до войны. Но ещё он знал, что не будет больше тем, кем был на самой войне. Тем не менее отработанные реакции остались при нем, потому что одним утром, когда на кухне раздался треск, он ринулся туда с палочкой и застыл на пороге, увидев, что правая рука Назара была в крови, а на полу валялись осколки чайника. Открывшаяся взору картина на секунду загнала Марка в оцепенение, и он даже не сразу понял, что стоял у двери с протянутой вперёд рукой и готовился нападать или защищаться. Назар, заметив его, поджал губы. — Все в порядке, — заверил он Марка, — Я просто разбил чайник. — У тебя кровь, — подметил тот, сглотнув ком в горле. Вид алой струи, стекшей с ладони к предплечью, заставил все внутри болезненно сжаться. — Ерунда, обычный порез, — отмахнулся Назар. Он притянул к себе свою палочку со стола при помощи заклинания, проговорил «Репаро», после чего чайник снова стал целым, а затем посмотрел на Марка и нахмурился, — Ты чего? Марк не смог ему ответить. Было странно, что во время войны он часто сталкивался и с кровью, и с открытыми ранами, он даже несколько раз бывал в лаборатории Спиридонова и видел, во что тот превращал людей, и воспринимал он все это со стоическим хладнокровием, а сейчас едва сдерживал тошноту и не знал, куда себя деть. Он будто бы испытал непонятный страх, вызванный одними из самых больных воспоминаний, что были связаны с Лией, которая по неосторожности разозлила Темного Лорда и была наказана беспрестанным воздействием Секшена на протяжении часа, после чего ее, наконец, отпустили, едва стоящую на ногах. Марк нашел ее в коридоре подземелий, припавшую плечом к стене, она сжимала на груди ткань порванной рубашки, чтобы та не упала с нее, и хрипло дышала через рот. На ее спине не было живого места, та представляла из себя кровавое месиво, да и сама Лия мало походила на человека в тот момент. Она была больше похожа на замученную, раненную лань, что в последние минуты перед смертью смотрела блестящими от слез, полными боли глазами в пустоту и молила ими убить ее, чтобы ее страдания прекратились. Разумеется, Марк не убил ее. Он, невзирая на ее слабые протесты, подхватил ее на руки, вынес на улицу и оттуда аппарировался в больницу Святого Мунго, где поднял на уши всю лабораторию Спиридонова, чтобы Лие помогли. Но вот незадача — всем работникам уже был дан приказ не исцелять ее, чтобы она усвоила урок и более не допускала ошибок, потому Марку пришлось обратиться через дневник к Назару, чтобы тот вытащил Андрея в квартиру на Стратфорде и сделал хоть что-нибудь, пока Лия не умерла от болевого шока и потери крови. Андрей пришел сразу, как ему сказали о случившемся, и тут же принялся проводить какие-то махинации. Назар был с ним, они вдвоем с Марком, сидя в коридоре, ждали хоть каких-то новостей, потому что было совсем неясно, выживет ли Лия после подобных пыток. Но все закончилось, Андрей вышел к ним и сказал, что все в порядке, что она придет в норму через несколько дней, и он хотел было спросить, какого черта вообще происходит, ведь он не знал о том, что Назар и Марк поддерживали связь, но последний решил вопрос радикально и просто отключил его. После он стер ему воспоминания об этом инциденте, чтобы обеспечить безопасность и ему, и себе, а через несколько дней точно так же поступил с Назаром, поскольку об этом его попросила Лия. Она тяжело приходила в себя и во сне часто и громко кричала, метаясь по постели и оставляя на простынях кровавые разводы. Марк, не будучи даже целителем, сам менял ей повязки, давал ей успокаивающее зелье и держал ее за руку, когда она рыдала от боли, закусив край подушки. Ее ломало и швыряло, она едва ли понимала, что с ней происходит, и от ее отчаяния некуда было деться, потому что она насквозь была пропитана им, брошенная совершенно одна на этой войне. У Марка был хотя бы Назар, который мог его утешить, была хотя бы семья, которая молилась за него, у Лии же были лишь нездоровая привязанность не к тому человеку и две младшие сестры, которые совсем не могли помочь ей даже эмоционально. И надеяться ей следовало только на себя, ведь Марк, несмотря на свою готовность как-то ей посодействовать, тоже не был всесилен и где-то мог не успеть. Это воспоминание невольно ворвалось в его голову вместе со всхлипами и мольбами Лии, он застыл, сжал челюсти и опустил дрожащую руку, в которой сжимал палочку. Ему не было плохо — ему было страшно от осознания, через какие тернии был выстлан путь к свободе и на каких костях был построен новый мир. Ему было отвратительно понимать, что люди осуждали Лию и требовали для нее заключения в Азкабане, не подозревая, на что она пошла, чтобы спасти своих младших сестер. Ему было тяжело знать, что когда-то он воспринимал любую боль за норму. Даже ту, что не была заслужена. — Эпискеи. Как только Марк произнес заклинание, кровь остановилась, он огляделся по сторонам и, попятившись назад, ушел в ванную. Там он запер дверь и открыл кран, ополоснул лицо ледяной водой, похлопал себя по щекам, чтобы стало легче, и опёрся руками о раковину, унимая в таком положении колотящееся в груди сердце. Назар постучался к нему лишь спустя десять минут, он не дождался разрешения и вошёл, неся за собой запах тревоги. Марк прочистил горло, прежде чем заговорить, чтобы его голос звучал ровно. — Все хорошо, — соврал он, потому что ничего не было хорошо, он чувствовал себя странно, и это точно было видно, — Я просто немного растерялся. Отвык. — Давай договоримся, что ты не будешь мне лгать, — попросил Назар, оперевшись плечом о дверной косяк и сложив руки на груди, — Я ведь вижу, что ты не в порядке. И мы можем обсудить это. — Не думаю, что хочу обсуждать это, — покачал головой Марк, выпрямляясь, — Да и я не вижу в этом смысла. Все в норме. Назар смерил его сложным взглядом, обещающим все равно добраться до истины, а затем он вдруг изменился в лице, стал каким-то очень знакомым, будто им снова было по семнадцать лет, они сидели на Астрономической Башне и немного пьяные рассказывали друг другу те секреты, о которых не знал никто. Он стал очень близким, не физически, а духовно, всего лишь смягчив острые черты лица и осторожно взяв Марка за запястье. — Я не буду настаивать, но если ты захочешь рассказать, я готов тебя выслушать, — доверительным тоном сообщил он, — И я не стану осуждать тебя. Ни в чем. Марк посмотрел на его руку, на него самого, дёрнул углом рта и для себя решил, что ни за что на свете не станет озвучивать все те грязные, больные, темные подробности всех ужасов, творившихся в подземельях в те моменты, когда Темный Лорд был в ярости. Он решил, но вечером все равно раскололся. Его тошнило собственными словами, он время от времени сбивался, не зная, как описать некоторые вещи и события, чтобы не напугать Назара, часто пил воду из стакана и постоянно брал паузы. Ему было тяжело вспоминать о том, через что он прошел лишь благодаря осознанию, что это все не для себя, и он очень старался фильтровать, но ему не удавалось. Не потому что он не хотел, а потому что абсолютно все, о чем он говорил, было чудовищным, и сколько бы он не подбирал выражений, те были наполнены омерзительным страхом и горечью. Как и все, что так или иначе было связано с войной, Темным Лордом и лабораторией Спиридонова, ставившего эксперименты над пленными. Когда Марк замолк, он ощутил, что его нижняя губа дрожала, а пальцы до судорог были сцеплены в замок. Он снова не справлялся. А потом Назар, помолчав насколько минут, обхватил его за голову, поцеловал в висок и погладил по щеке. Он был абсолютно спокоен, и хоть было совсем неясно, что творилось в его сознании, на первый взгляд он не был шокирован, зол или испуган. Разве что расстроен, но это, наверное, было нормально. Во всяком случае после того, как он услышал не самую приятную историю на ночь. — Я не садист, но сейчас мне очень жаль, что Темный Лорд и Спиридонов так легко отделались, — сказал он, — Будь моя воля, я бы поместил их в Абакан на всю оставшуюся жизнь вместе со всеми, кто поддерживал их идеологию. — Я тоже был в их числе, — напомнил Марк, — Я тоже бывший Пожиратель смерти, и я тоже принимал участие во всем этом. Меня должны были казнить. — Но ведь не казнили, — пожал плечами Назар, — Ты можешь сколько угодно повторять себе, что ты виновен не меньше других, но не делай из себя монстра. Монстры не выхаживают друзей по несколько дней и не принимают удар на себя, чтобы их близких не тронули. — Так бы поступил любой на моем месте. — Нет. Так бы поступил тот, кто умеет любить. Марк тяжело вздохнул. Он не сомневался в своем умении любить, но не был уверен, что его любовь была достойна того, чтобы ею можно было объяснить его поступки. Оправдания он не искал (глупо было искать то, что не было бы получено ни при каких условиях), прощения не ждал тоже. Но, наверное, в глубине своей черной душонки он хотел, чтобы его не видели только лишь с одной, очень уродливой, темной и грязной стороны. Он бы хотел, чтобы медаль его личности была развернута и чтобы стало ясно — у него были причины облачаться в мантию зла. — Ты не хороший, — внезапно объявил Назар, немного отстранившись, — Но и не плохой. Ты сделал все, что было в твоих силах, и никто не имеет права осуждать тебя, не зная твоих мотивов. — Почти никто не знает о моих мотивах, — равнодушно отозвался Марк, — И никогда не узнает. Поэтому для всех я останусь просто Пожирателем смерти и военным преступником. — Быть может, и так, — согласился Назар, — Но важнее то, кем будешь считать себя ты сам. А для этого ты не должен забывать, что ты делал не только зло. В подтверждение своих слов он показал шрам на запястье, Марк машинально погладил его пальцем и вспомнил обстоятельства его появления. Это была битва в Уэльсе, выигранная в итоге Темным Лордом, во время которой командующим назначили Круппова, для которого не существовало ничего, что могло бы его остановить. Холодный, жестокий, равнодушный, он привел армию в Кардифф и обомлел от того, что, во-первых, там почти не было ни детей, ни стариков, а во-вторых, его людям оказали такое сопротивление, что в первую минуту он растерялся и не смог осуществить свой план настолько быстро, насколько собирался изначально. Все дело было в том, что Марк заранее знал о нападении и предупредил о нем Назара за несколько дней до, заведомо зная, что это будет подозрительно и когда-то его шпионаж вскроется, за что его потом отправят в лабораторию к Спиридонову в качестве испытуемого, но не найдя в себе сил не предоставить Ордену Феникса информацию. Это был блеф на грани безумия, Марк понимал, что рискует, и все равно помог эвакуировать мирных граждан путем того, что отвлек внимание. За ночь до захвата Кардиффа он подорвал здание градоуправления в Бромптоне, находившегося под влиянием Темного Лорда, и пока все потеряли бдительность, разбираясь, что произошло, Назар отправил людей по убежищам. Уэльс в конечном итоге пал и был захвачен, там была построена ещё одна лаборатория для пленных, но жертв было всё-таки меньше, чем могло бы быть, если бы армия нагрянула туда внезапно. Марк не считал себя героем. Он вообще не оценивал этот свой поступок и десятки других, когда он узнавал о планах Темного Лорда, а потом рассказывал о них Назару, потому что делал это далеко не с целью очистить карму или заработать очков. Причина, по которой он тайно играл на два фронта и рисковал собственной шкурой, заключалась в том, что таким образом он мог спасти тех, кого любил, и, быть может, немного приблизить победу Ордена Феникса. Он знал, что кто бы не выиграл, он все равно умрет, потому он отдавал предпочтение сторонникам света, поскольку они с большей долей вероятности помиловали бы его семью, и помогал им тем, что добывал информацию и убивал последователей Темного Лорда. Конечно, Марку не было плевать на ни в чем неповинных людей, которые могли погибнуть на поле боя или в руках Спиридонова, но тем не менее он делал все это не для других, а для родных и близких. У него было слишком мало ресурсов, чтобы играть в альтруиста и пацифиста, потому он выбирал оптимальный для себя вариант — стелить соломку для своих. Он не был хорошим, наверное, не был плохим. Назар был прав — Марк всего лишь делал то, что мог, и теперь он пытался убедить в этом самого себя В начале мая после ужина он вышел покурить, а когда вернулся обратно, обнаружил Назара, лежащего на диване в гостиной с книгой в руках. Марк не хотел ему мешать, он уже собрался было пройти мимо, но все же остановился, присел у подлокотника и присмотрелся к строкам, написанным на странице. Ровно в этот момент ему по носу неожиданно щёлкнули корешком. — Нечего подглядывать, — съехидничал Назар, посмотрев на него снизу-вверх, — Ты закрыл дверь? Вместо ответа Марк отобрал у него книгу, несильно ударил ей ему по голове и растерялся, когда его резко потянули на диван. Он упал рядом, но тут же отбился и не дал себя повалить целиком, потому что знал — если ты упал, то ты труп. Это произошло машинально, совершенно неосознанно, он просто отпрянул назад, подтянул колени к груди, за долю секунды вынул палочку из кармана штанов и направил ее вперёд. Рука его даже не дрожала. Назар замер. — Спокойно, — сказал он, подняв ладони вверх, — Я не нападаю. Марк тяжело сглотнул, опустил палочку и протер лицо свободной рукой. Последствия длительного пребывания среди монстров и ублюдков давали о себе знать, и от них никуда нельзя было деться, потому он всегда был готов защищаться и отбиваться. Но ни защищаться, ни отбиваться ему больше не было нужно. Потому что Назар забрал у него палочку, отложил ее на подлокотник, уселся к нему на колени и обнял за шею. Он был теплым. — Все хорошо, — заверил он Марка, поймав его лицо в ладони, — Здесь мы оба в безопасности. Марк кивнул, не став спорить, внимательно посмотрел на него и поцеловал, притянув ближе к себе за спину. Он не был до конца уверен, что они точно в безопасности, потому сам то и дело накладывал сложнейшие защитные чары на дом и каждый раз, когда выходил курить на улицу, усиливал магию крови, смешивая ее с той, которая уже была использована Назаром. Он имел три запасные палочки помимо той, что всегда была при нем, сумку со всем необходимым, если неожиданно придется бежать, Летучий порох, насыпанный в карманы всей верхней одежды, и три склянки с зельями. В одной из них было Оборотное зелье для быстрой смены внешности, в ещё одной — кровевосполняющее, если вдруг произойдет ранение, а в третьей — яд для самого себя. Марк не ждал нападения и праведной кары, но так или иначе был готов что к первому, что ко второму, и всегда держал ухо востро. Он довольно много времени провел среди убийц, темных волшебников и ведьм, преступников и садистов, потому знал, что нужно быть начеку. Даже со своими. Даже вдалеке от Англии. Всегда и везде, ведь в противном случае собственная неосмотрительность будет стоить жизни, чего допускать после всех испытаний было нельзя. Вслух Марк об этом, разумеется, не говорил. Он не хотел, чтобы его сочли за параноика, потому усиленно делал вид, что его отпустило. Впрочем, Назар, кажется, понимал, что все не так просто, но тоже молчал и пытался доказать, что они в безопасности, иными методами. Сейчас он, к примеру, усевшись сверху, самозабвенно целовал Марка, зарывался пальцами ему в волосы и был абсолютно расслаблен. Его состояние, что удивительно, было заразительно. Потому что Марк забыл на мгновение о своей палочке, о необходимости проверить, точно ли сработали защитные чары, о том, что он не разобрал почту, да и вообще обо всем. Он обнимал Назара, гладил его по спине, слушал его дыхание и не чувствовал себя так, будто вот-вот произойдет что-то плохое. Он чувствовал себя немного странно от того, что просто сидел, просто держал в руках теплое тело, просто целовал, не переходя к чему-то большему, и имел будто бы право быть в этом моменте, который у него не отнимут и который ему не придется прятать за самыми плотными окклюменционными стенами, в целях не допустить раскрытия тайны. Потому что тайны как таковой уже не было, для почти всего мира Марк умер, потому и свою любовь ему не нужно было скрывать, ведь не от кого было. Никто больше не мог его ни в чем заподозрить, поскольку официально он был мертв, а значит, на данную секунду он никак не мог быть связан с Назаром. Но он был. Не связан даже, а прикован к нему стальными кандалами, ведь это все ещё было чуточку больше, чем просто чувства. Это была пусть очень условная, но победа над смертью и судьбой. Над всем миром, посчитавшим, что для Марка есть что-то невозможное. Но для него не было ничего невозможного. И тот факт, что он сидел в Вене, целовал Назара в шею и был жив, как раз подтверждал это. Тот факт, что он позволял себе быть ласковым, провозглашал, что для него не все ещё было потеряно. — Подожди секунду, — попросил неожиданно Назар. Когда Марк отстранился и убрал руки, подумав, что на этом они и остановятся, он поерзал, снял с себя футболку и улыбнулся, — Иди ко мне. Марк вздернул уголки рта в подобии ответной улыбки и снова обнял его за спину. Он старался не прибегать к алкоголю, как к методу исцеления или утешения, потому что догадывался, что зависимость приведет к ещё большему разрушению, однако, когда Назар притащил бутылку отличного огневиски, он согласился ее распить. Его не взяло так сразу, все же у него был опыт в таких делах ещё со школьной скамьи, но спустя четыре стакана его все же немного повело. В таком состоянии Марк честно ожидал от себя по меньшей мере истерики или волны ненависти к самому себе, однако что-то пошло не по плану, произошел сдвиг по фазе, и он, Мерлин, расслабился. Снова лишь мысленно — когда Назар, словно домашний кот, по успевшей возникнуть у него привычке уселся на столешницу возле раковины, читая свежее издание «Ежедневного пророка» и жуя нижнюю губу, Марк ощутил знакомое ему напряжение. Потому он поставил свой стакан на подоконник, на котором сушились корни валерианы, необходимые для изготовления успокаивающего зелья, подошёл к ничего не подозревающему Назару и обнял его, выбив из его рук газету на пол. Тот удивлённо вздохнул от неожиданности, затем и вовсе поперхнулся воздухом, когда Марк поцеловал его под челюстью, но вырваться не попытался. Это был зелёный сигнал, и он побуждал к действиям. Марка не просили остановиться, и Марк не останавливался, он вспоминал, как это было раньше, до войны, в прошлой жизни, и старался не торопиться. Он поцеловал Назара за ухом, залез руками под его футболку, широко огладил торчащие ребра, перенес ладони на спину и закрыл глаза. Ему не нужно было видеть, он хотел чувствовать что-то кроме боли, хотел воскрешать внутри себя что-то кроме тошнотворного страха, хотел, чтобы было не так, как темными ночами на Стратфорде, и он честно пробовал не искать зла в нежности. С Назаром это было просто. Назар так-то сам вышел из всей этой истории ни черта не нетронутым, как бы не казалось со стороны, но он рисовался куда более цельным, поскольку всегда боролся за свет и справедливость, а значит, не был виновен в страшных преступлениях. Он тоже был сломан, однако он не потерял себя, и для него все то, что было раньше, все ещё было доступно. Поэтому он с усердием тянул Марка за собой, в то, что было им обоим знакомо. Он отзывался на каждое касание, часто дышал, отчего его грудная клетка ходила ходуном, обнимал крепче, теснее, шумно сглатывал, сжимал пальцы на чужих плечах и откидывал голову назад, подставляя шею под поцелуи. Кажется, ему было хорошо. — Только не на столе, — промычал он, — Мне не двадцать, моя поясница этого не выдержит. Марк рассмеялся ему в висок, но замечание проигнорировал, чтобы не сбиться, и снял с него ужасно мешающую сейчас футболку. Он старался не рассматривать шрамы с излишним вниманием, чтобы снова не начать испытывать вину, но все равно не удержался от того, чтобы коснуться одного из них губами. Это был след на груди, в месте, где во время резни в Суиндоне Назару прилетело Экспульсо, после чего он не выходил на связь, и было вообще неизвестно, жив он или мертв. Марк тогда чуть не сошел с ума, потому что, во-первых, знал, насколько бывает больно, когда тебя ранит взрывающим заклинанием, а во-вторых, видел, как все было, и боялся до ужаса, что его сердце погибло там, на пожаре среди руин и трупов. Но его сердце не остановилось, его сердце сидело на столешнице и дрожало в его руках, стуча так, что слышно было будто бы всюду. Марк попытался посчитать этот неровный пульс, сбился, потерял концентрацию и, наплевав на все, поцеловал Назара в губы, вжав его в себя. Ему было нужно просто перестать вести себя так, как он вел себя, будучи Пожирателем смерти, поэтому он выбирал другую тактику и не спешил. Он проживал момент, а не существовал на немыслимых скоростях, потому что теперь у него было не несколько часов, у него была не ночь, у него было все время мира, который они с таким усердием строили заново. И строили вполне успешно, учась замедляться, потому что Назар тоже не срывался на галоп. Он целовал в ответ, скрестив лодыжки на чужой пояснице, обнимал теснее и творил руками на голове Марка бардак. Тот не обращал на это никакого внимания, он был слишком увлечен происходящим, потому не следил за волосами. Не выдержав, он опустил ладони на спину Назара и, настроившись остатками пока ещё функционирующих мозгов, аппарировался вместе с ним в спальню, подозревая, что сами они не дойдут. Так делать было вообще-то нельзя, существовал риск расщепления при совместной трансгрессии, но расстояние было слишком маленьким, чтобы подобное безрассудство возымело последствия. Назара они не волновали вовсе, он будто бы даже не удивился внезапному перемещению, скорее обрадовался ему, потому что, оказавшись на кровати, он в первую очередь стянул с Марка кофту с длинными рукавами и бросил ее куда-то в сторону. Это был второй зелёный сигнал, и ждать третий было бессмысленно. Но Марк все равно не торопился. Он раздевал Назара постепенно, словно распаковывая подарок на Рождество, изучал его тело заново, находя глазами, губами и пальцами все шрамы, рубцы и полосы, растягивал его долго, мучительно медленно, до всхлипов и дрожи в ногах, будто все это было в первый раз, как когда они на седьмом курсе Хогвартса страшно разругались, чуть не разнесли всю Башню Старост и в качестве установления мира почему-то оказались в одной постели. Тогда Марк боялся спешить, потому что опыта с парнями, говоря откровенно, у него не было вообще, и ему было страшно сделать больно, из-за чего он действовал крайне осторожно. С тех пор много что изменилось, но не изменился Назар, потому что он что уже тогда нетерпеливо требовал больше, доверившись другому человеку, что сейчас просил об этом же. — Напоминаю, что я… Что мне не двадцать лет, — сбивчиво сообщил он, сжавшись на пальцах так, что у Марка стало сухо во рту, — Можно как-то… Не договорив, он прогнулся в пояснице, упёрся пятками в матрас и зажмурился. Тесный, палящий, притягательный, он ждал чего-то ещё, и Марк уже сам не мог оттягивать дольше. Он скинул с себя оставшуюся чудом на нем одежду, нашел ярко-красный рот Назара, поцеловал его и, устроившись поудобнее, вошёл почти наполовину. Будь ему семнадцать, ему бы снесло крышу от осознания факта того, что ему вообще перепало, будь ему двадцать, они бы уже курили в окно, переводя дыхание перед вторым кругом. Но ему было двадцать шесть, он не был юн, не был молод, не был при этом же стар. Он был сломан войной и вынужден учиться жить как раньше заново. Назар под ним что-то неразборчиво промычал, а затем расслабился, притянул ещё ближе к себе и сделал первое осторожное движение навстречу, насаживаясь сам почти до конца. Марка снова отбросило в полутьму комнаты в Башне Старост, он попытался отогнать это воспоминание, но поняв, что оно не несло за собой ничего плохого, позволил ему взять верх. Сравнивать того себя, что ещё даже не окончил Школу, и того себя, что был сейчас, Марк не собирался. Он и не сравнивал, он всего лишь оценивал эмоции, сплетал старые с новыми и тяжело дышал, пока толкался внутрь, наращивая темп и увеличивая амплитуду. Он не думал, а как правильно, не переживал, что что-то делает не так, он уже все знал и вроде как всё умел, потому Назар доверялся ему всецело и отдавался без задних мыслей, сжимая внутри себя силками. Сжигая к дьяволу в пожарище своих губ, рук, глаз и стонов. Наверное, если бы он был животным, он бы был фениксом, ведь тоже мог оставить после себя один только пепел, но Марку везло, потому что, во-первых, он не был никаким фениксом, а во-вторых, он опалял, но не сжигал. Он позволял брать себя, трогать, стискивать в руках, и Марк любил его, как никогда, натягивая на себя до упора. Это немного, самую малость противоречило установке «не спешить», но как же было плевать, Мерлин. Назару во всяком случае точно — у него вообще не было никаких установок изначально, поэтому он жил вот этим моментом и не задумывался явно, все ли так, как нужно. Кажется, ему было хорошо. Во всяком случае этому свидетельствовал хриплый стон, за которым последовало оцепенение и единственное слово, произнесённое вслух. — Марк. Марку хватило и этого. Он замер, навалился на Назара целиком, простонал и кончил. Не исключено, что закончился сам, потому что вместе с удовольствием пришло полное опустошение, но оно, что не странно, было приятным. В себя Марк пришел через несколько минут, он по привычке проговорил очищающее заклинание, с удивлением подметив, что не в курсе, где его палочка, и повернул голову к Назару. Тот, будто почувствовав на себе взгляд, отнял руку от лица и почему-то тихо рассмеялся. — Я буду почаще тебе наливать, — объявил он, продвинувшись ближе и уложив подбородок на чужой груди, — Так тебе явно легче. — Это очень плохая идея, — лениво ответил Марк, проведя пальцем между его бровей, — Но если иногда, то я не против. Буду чаще слышать, что тебе не двадцать лет и твоя поясница не выдержит моего обаяния. Назар шутливо огрел его ладонью по плечу, затем сам же потянулся ближе и поцеловал. Без намека, без страсти, с привкусом огневиски и пропащей нежности. Марк ответил ему сразу, поймал его лицо в ладони, закрыл глаза и выдохнул. Ему было спокойно. Он был почти в норме. Доломало его в июне. С утра прилетела сова и оставила почту, поскольку Назара не было дома, ведь сегодня именно он отправился по магазинам, Марк сам взялся разобрать письма от Федора, Андрея и Лии и среди них нашел свежее издание «Ежедневного пророка», на главной странице которого была почему-то его колдография. Марка окатило волной холодного пота. В первую секунду он решил, что кто-то помимо мамы, Федора, Андрея, Лии и Евгения Игнатовича, что помог ему устроиться в Австрии по старой дружбе, узнал о том, что он жив, и он уже было собрался ринуться в город, чтобы найти Назара и предупредить его обо всем, но глубокий вдох помог заземлиться, и он, пересилив себя, взялся изучать статью. Чем больше он читал, тем тяжелее становился ком в горле. Это было разоблачение на него. Вернее, это было очередное разоблачение на Темного Лорда, в котором говорилось о том, что Марк Маркул, один из представителей древнейшего рода аристократов, принял Черную метку против своей воли взамен на сохранение жизни его семье. Что его родители и младший брат были взяты в заложники, а главным условием их безопасности было полное подчинение и выполнение всех приказов. В статье не забыли упомянуть и о том, что Марк подвергался пыткам Круциатусом, когда где-то допускал промахи, а в том случае, если его ошибки были неисправимы, Темный Лорд вымещал свой гнев и на его родных. Так вышло с его отцом, Вадимом Маркулом, умершим в тот день, когда Орден Феникса захватил больницу Святого Мунго, а Назар убил Охру, тем самым совершив переломный момент в войне. Помимо прочего кто-то явно очень неравнодушный отметил, что Марк во время финальной битвы в Глостершире не убил ни одного человека, а, напротив, по словам свидетелей оглушал своих же соратников, помогая приблизить падение Темного Лорда, за что ему в итоге отплатили взрывающим заклинанием в спину, из-за которого от его тела не осталось ничего, кроме кровавых ошметков. Конечно, о его грехах, а именно убийстве Толмацкого, причисленного чуть ли не к лику святых, резне в Норфолке и нападении на Хогвартс (о котором он, на минуточку, предупредил Назара за два дня, чтобы Орден Феникса успел тайно эвакуировать детей и профессоров), тоже написали, но это были скорее сухие факты, сильно отличающиеся от основного текста, переполненного эмоциями. Созданного для того, чтобы не столько оправдать, сколько объяснить поступки Марка и причину его жестокости. Он догадался почти сразу, зачем была издана эта статья. Разумеется, она была нужна не для того, чтобы очистить его репутацию, она должна была улучшить положение мамы и брата в обществе, чтобы на них не смотрели косо из-за того, что они были родными опаснейшего преступника магического мира. Чтобы их жизни стали чуть поспокойнее со временем и чтобы им не приходилось платить за поступки Марка, который сам за них ответить уже не мог из-за того, что официально был мертв, а на деле инсценировал свою смерть и бежал в Вену. Кто-то попытался пролить немного света на всю эту больную историю с одной целью — дать шанс выжившему семейству Маркулов встать на ноги и избежать порицаний и гнева. И этот мифический кто-то знал, похоже, больше, чем обычный журналист, взявший интервью у свидетелей тех событий. Дрожащими руками Марк поднес газету ближе к лицу, чтобы прочитать написанное очень мелким шрифтом имя автора статьи, прищурился и вскинул брови в удивлении, когда увидел короткую подпись: «С. Карма». Это был Степан Карма, с которым они учились в Хогвартсе на одном курсе и были знакомы, но никогда тесно не общались. Марк в те времена уже водился с Назаром, был близок с Иданом (которого сам в итоге убил, но фактически за дело, в качестве мести за ранение Назара), Дарио, немного с Андреем и Лией. Вот последняя как раз в выпускной год пребывания в Школе стала ближе с Кармой, учащимся на Рейвенкло, но только в дружеском плане, потому что её сердце было разбито, как бы она не убеждала всех вокруг, что с ней все в порядке. Она и сейчас по старой привычке утверждала, что она в норме, несмотря на то, что в норме она быть не могла, но, судя по всему, какие-то силы у нее действительно были, раз она решилась убедить Карму выпустить статью. В том, что она приложила к этому руку, Марк не сомневался. Лия была его другом, а ещё она была единственной, кто действительно понимал его во время войны целиком и полностью, потому что она тоже была в чудовищном положении, подчинялась Темному Лорду ради сохранения жизни своим двум сестрам и любила своего человека так, что была готова умереть. Отличие заключалось лишь в том, что Марк отдавал свои чувства стороннику света и не врагу с точки зрения его собственной идеологии (он не поддерживал геноцид никогда и считал чудовищной всю эту военную кампанию), а Лия преподносила свое сердце самому настоящему монстру и ничего не могла с этим поделать. Тем ироничнее было то, что Марк сам пачкал руки в крови, даже будучи близко к тому, кто боролся за мир, а вот она не сделала вообще ничего дурного и даже спасла немало жизней, хоть и имела тайную связь с преступником, считавшим, что игра стоила свеч. Они были похожи и были разными, итог для них отличался существенно, но кое-что осталось прежним спустя много лет — они все ещё пытались хоть как-то помочь друг другу. Потому Марк был уверен — именно Лия уговорила Карму выпустить статью. Она хотела хотя бы так спасти семью друга от общественного осуждения, раз уж ничем посодействовать ему самому не могла. Получилось у нее или нет, покажет время, но сам факт, что она нашла слова и силы убедить Карму написать о действительно небезопасных вещах, для Марка значил много. Он в очередной раз понял, что не так уж и заслужил тех, кто был ему дорог. Входная дверь, издав треск, отворилась, в коридоре послышались звуки возни, а затем Назар, держа в руках бумажных пакет, вошёл в гостиную, намереваясь направиться на кухню, но заметил Марка с газетой в руках, застыл и уронил свой груз. Лицо его исказилось испугом. — Скажи, что ты не читал. — Читал, — равнодушно пожал плечами Марк, едва сдерживая глупые, ненужные, неуместные, постыдные слезы, — Ты знал, что Лия собирается сделать это? — Знал, — не стал лгать Назар, осторожно подходя ближе, — Твоя мама спрашивала у меня, стоит ли ей дать разрешение, и я посоветовал ей не отказывать. Так будет лучше для них с Даней. — Так будет лучше, — эхом отозвался Марк, сжав в руках газету, — Ты определенно прав. Он невольно кинул взгляд на колдографию, на которой он, одетый в мундир армии генерала Темного Лорда, стирал с щеки кровь, глядя прямо в объектив фотоаппарата, во второй руке держа палочку. Марк знал, где его запечатлели: это была как раз та самая резня в Норфолке, во время которой он по приказу сжёг почти весь Дерхэм дотла и убил около сотни человек. Он так же помнил, что с ним было потом — трое суток его мутило и ломало от такого количества использованной темной магии, его мучила лихорадка, он чувствовал, как изменялся его магический отпечаток, и не понимал, что с ним происходило. Если бы не Лия, что была подле него денно и нощно, он бы, наверное, умер, но она вытащила его из анабиоза, стабилизировала его состояние при помощи каких-то невероятно сложных заклинаний и помогла прийти в себя. Когда Марк очнулся, он обнаружил, что о нем успела выйти статья, совсем не такая, как сейчас, и ориентировки на него висели по всему Лондону с подписью: «Марк Маркул, генерал армии Темного Лорда. Особо опасен. Подлежит высшей мере наказания.» Он подлежал высшей мере наказания, поцелую дементора и казни, а теперь его преступления пытались объяснить, раз уж оправдания им не было и быть не могло. «Ежедневный пророк» своим свежим изданием не пытался вымолить для него прощения, но он постарался, чтобы общественность поняла — Марк тоже был жертвой амбиций маниакального психопата и все, что он сотворил, было сделано не по доброй воле и не из жажды крови, а вынужденно и из-за отсутствия иного выбора. У Марка появился шанс остаться в памяти магического мира не только преступником и убийцей, но и волшебником, который всего лишь хотел спасти свою семью. У него не было алиби или показаний, играющих целиком в его пользу. У него были доказательства отнятой свободы. Это осознание вонзилось в разум, как заноза под ноготь, Марк уронил газету на пол, а свою голову — на плечо к ставшему рядом Назару и позорно всхлипнул. Почти никто никогда не задумывался и даже не подозревал о том, сколько ужаса пришлось перенести ему, чтобы обеспечить безопасность своей семье, никому не было дела до того, что он разменивал душу на жизнь дорогих ему людей, ломая и пачкая ее с каждым днём всё больше и больше. Он черствел, взращивал в себе жесткость и ярость, но лишь для того, чтобы не сгинуть, черт возьми, в этом аду, из которого лично для него выхода не было вовсе. Большинство Пожирателей смерти примкнули к Темному Лорду по собственной воле, члены Ордена Феникса и волшебники Министерства, столкнувшиеся с врагами лицом к лицу, боролись за мир из-за желания остановить хаос, и у них был хоть какой-то выбор, несмотря на то, что и для них война стала путевкой в преисподнюю, в то время как у Марка не было никакой свободы вовсе. Он был связан по рукам и ногам и все, что он мог, это подчиняться, вести двойную игру, принимать удары и спасать любимых. Конечно, он не был самым главным пострадавшим, у каждого была своя трагедия, и глупо было сравнивать, но у таких, как Марк и Лия, условия существования не позволяли даже дышать без боли и страха. У них не было шанса решить самим, чью сторону принять, и это было хуже, чем умереть в борьбе за ту или иную идеологию, ведь смерть никогда не была так страшна, как отнятие права выбора. Если бы Марк мог вернуться в ту осень, когда Темный Лорд явился в его дом, он бы убил его в день получения метки в подземельях, отдав за это свою жизнь. Вероятно, в таком случае его семья бы тоже погибла, потому что Пожиратели смерти прикончили бы всех пленных сразу же, чтобы замести за собой следы, но это была бы меньшая цена за мир. Во всяком случае она была бы не такой огромной, как сейчас. От этой мысли Марка обожгло, он вцепился в чужие плечи до хруста пальцев и распахнул рот в немом крике. Столько жертв он принес, оправданных и ненужных, чтобы в итоге выяснить — главной из них было его неприкосновенное право человека на свободу, которая и повлекла за собой все остальные. — Все могло быть иначе, — выдавил он себя, — Абсолютно все. — Могло, — вздохнул Назар, крепче прижав его к себе, — Но нельзя изменить того, что уже было сделано. Главное, что ты и твоя семья в безопасности, и теперь все будут знать, что ты стал Пожирателем смерти не по своей воле. Что тебя тоже сломали. Марк затрясся в его руках, словно неопытный загонщик на новой метле, закусил губу до крови и, резко потеряв все остатки сил, осел на пол. Назар успел подхватить его под подмышками и смягчил ему падение, сам опустился рядом на колени, обнял за шею и поцеловал в макушку. Голос его звучал печально. — Мне жаль, — сказал он, — Мне ужасно жаль, что все это произошло с тобой. Ты не заслужил ничего из этого. Марк ничего ему не ответил. Ему было нечего сказать, да и никаких сил на разговоры у него не было вовсе. Он потому закрыл глаза, позволил схватить себя в кольцо теплых рук и, сипло втянув воздуха в грудь, облизнул пересохшие губы. История не терпела сослагательного наклонения, то было правдой, но ещё ее писали победители, и раз уж они решились рассказать о том, что Марк не был злом во плоти, ему тоже следовало поверить в это. Хотя бы немного, черт возьми, потому что нельзя было тащить за собой этот груз вечно, нельзя было захлёбываться виной каждую ночь, нельзя было отказываться от шанса на исцеление, раз уж его протягивали в ладонях, как самую ценную вещь на планете. От последствий невозможно было избавиться полностью, Марк знал это, но ещё он понимал — если ему буквально вырвали путевку в новую жизнь, он не должен был оставаться в своем больном прошлом, в котором его и многих других сломали. Там, в Англии, в пучине огня и отчаяния он был особо опасным преступником и Пожирателем смерти. Здесь, в Австрии, в небольшом доме с садом он был просто Марком Маркулом, который не представлял из себя зла и не видел его в том, чтобы стать нежнее. Он потому вскинул голову, посмотрел на Назара, сидевшего рядом со сложным выражением лица, и слабо улыбнулся. — Спасибо, — сказал он, потому что ему было, за что благодарить, ведь даже его пребывание в Вене не было его заслугой, — Я люблю тебя. — И я тебя люблю, — ответил Назар, — Ты в порядке? — Нет, — честно признался Марк, — Но когда-нибудь буду. Он не ставил себе сроков, в таких вопросах вообще не было временных ограничений, потому что неясно было, сколько понадобится, месяц, год или десятки лет, чтобы ему стало лучше, но в одном он был уверен — он справится. Он выжил, черт возьми, в аду, среди змей и предателей, среди лжи, насилия и жестокости, и он не собирался теперь сдаваться так просто. Марк заплатил немыслимую для него цену за то, чтобы однажды проснуться утром с осознанием, что он не рискует умереть в любую минуту, и у него не было больше причин самому искать смерти и считать, что он бы неплохо смотрелся в могиле. Потому он обнял Назара, из-за чего тот чуть не упал, вжался носом в его темную макушку и, обхватив его за спину, тихо вздохнул. На дворе было начало лета, у него было все время мира и ещё немного на то, чтобы любить без страха потерять, и он больше не хотел тратить его на боль. Он больше не хотел наказывать себя за то, что у него не было выбора. Он хотел мира и покоя, и раз он дорвался до них, он больше не был намерен постоянно оглядываться назад. У него было его сердце, был Назар и была свобода. И этого было достаточно, чтобы больше не бояться жить.